. Однако в 1793 г. после крайне жестких мер, предпринятых русскими властями против французов, проживавших в России, после разрыва всех отношений между государствами даже умеренный тон Moniteur в отношении императрицы становился гораздо жестче.
В ответ на казнь Людовика XVI указом Екатерины II от 19 (8) февраля 1793 г. все отношения между Францией и Россией были разорваны. Все французы, проживающие в России, должны были принести присягу на верность русской монархии. 1793 год прошел под знаком сближения России с врагами революционной Франции[551], а 1794 год - под знаком подавления польского освободительного восстания под предводительством Т. Костюшко. Военнополитические потрясения немедленно находили отражение в печати и речах французских политиков.
В своей речи «О политическом состоянии Республики», представленной Национальному Конвенту 17 ноября 1793 г., Робеспьер заявлял: «Утверждают... что из всех мошенников, носивших имя короля, императора, министра, политика, самой ловкой плутовкой является Екатерина в России, или, вернее, плутами являются ее министры, и надо остерегаться шарлатанства этих далеких и всесильных в империи лиц, престиж которых создала политика. Истина состоит в том, что при старой императрице, как и при всех женщинах, держащих скипетр, управляют государством мужчины»[552].
Екатерина II, чей образ в Европе был крепко связан с именами великих мыслителей века, открыто объявив себя противницей революционного «буйства», не рассчитывала на понимание со стороны парижских «адвокатов», потакавших «черни», а только старалась выиграть время для урегулирования польского вопроса. Тем временем парижские издания каждое на свой лад занимались развенчанием образа императрицы, приписывая ей реальные и мнимые меры, направленные против Франции и французов.
В начале 1794 г. Moniteur сообщала: «Тирания [Екатерины] стала подозрительной и мрачной... Она издала самые жестокие законы, которые должны исполняться по всей империи, по отношению ко всем видам частных обществ, независимо от того, каков повод их обычных собраний. В соответствии с этим законом уже отправили в тюрьму большое число русских в Москве. Москву это возмутило. Русская нация не более чем любая другая заслуживает того, чтобы загнивать в вечном рабстве. Ведь известно, что если и есть в России какое-либо общественное мнение, способное к пониманию и не лишенное нравственности, то, надо признать, оно существует в Москве»[553].
По мнению журналиста Moniteur, основное «зло» в Россию несли с собой французские эмигранты. Но кроме них особенно полезны царице иезуиты, которых при дворе принимают с большой теплотой, поскольку они ей помогут «удерживать народы в их глупой доверчивости». Знакомый французскому обществу негативный образ иезуитов (во Франции орден Иезуитов был запрещен еще в 1762 г., а в 1773 г. распущен папой Римским) использовался для дискредитации политики петербургского двора, а просветительский тезис о присущей русским монархам толерантности к другим конфессиям оборачивался против них: «Кажется, что Екатериной в нынешних обстоятельствах управляют очень ловкие мошенники, искушенные в низостях и мерзостях европейских королей, ведь у первейших рабов нашего двора уже давно вошло в обычай путешествовать... Другая причина касается того демарша, что предприняла некоторое время назад Екатерина с целью призвать в свои государства иезуитов. Это не было проявлением суеверия с ее стороны. Рабы-путешественники донесли в Россию сведения, благоприятные для общества иезуитов. Следуя этим сведениям, ласковая императрица подготовила проект о приобретении талантов и пороков этих людей, преданных принципам абсолютного деспотизма. Бесконечное множество иезуитов тайно все еще существуют во всех уголках Европы, немалое их число находится сегодня и в России... Императрица, желая увеличить число католических епископств, собирается создать их в Манкеле [sic] и Полоцке. Ее политика, преследующая такие цели, несет на себе отпечаток отъявленного макиавеллизма»[554]. Journal des hommes libres высказывалась о правителях России еще более резко, подчеркивая страх Екатерины II перед революционерами. Корреспондент «из Петербурга» предупреждал, что число недовольных велико, так как живы еще народные традиции бунта. Петр I, подавив мятеж и уничтожив стрельцов, не отучил русских от пристрастия к восстаниям. Именно поэтому бороться с народным сопротивлением приходилось и Екатерине II: «Уже десять жителей Москвы закованы в железо по ее приказу. Она вообразила, что внезапно все в этом ледяном городе стали якобинцами, и один Бог знает, до какой жестокой мести способна она дойти в своей подозрительности!»[555]
Moniteur в марте 1794 г продолжала тему о «лживости и коварстве» русской царицы: «Императрица Екатерина всегда считала, что обманывать - значит царствовать. Ее характер снискал ей высокую репутацию в Европе и особенно во Франции, что помогло ей наложить ярмо на собственную страну. Отсюда ее известные всем заботы представить себя в наилучшем свете. Некоторые философы были одурачены, и знаменитые писатели разделили ту же ошибку. Подлый обман увенчался полным успехом...»[556] Автор статьи, признав за императрицей успех в создании собственного положительного образа за границей, не забывал напомнить и о «заблуждениях» некоторых просветителей.
Подчеркнем, что в потоке революционной прессы, несмотря на все многоголосие мнений и пароксизмы цензуры, мы не встречаем сколь-нибудь объективного описания характера российской государыни. Ее репутация мудрой правительницы и покровительницы наук и искусств не выдержала потоков критики. Ничего не изменилось в этом отношении и в последние два года ее правления, которые прошли для европейских наблюдателей под знаком подавления восстания и третьего раздела Речи Посполитой. Выбирая из образов античных героинь и цариц, журналисты и памфлетисты метко присваивали бывшей «Минерве», «Семирамиде» и «законодательнице» одно за другим несколько новых, теперь уже унизительных прозвищ: Северной Мессалины и даже «дряхлой Сивиллы». Эту тенденцию лучше других выразил Шарль Массон в своих «Секретных записках о России» (1802 г.): «Тщетно желала она спрятаться от света (потоки света из революционной Франции. - Авт.): она почила на лаврах и проснулась на трупах. Слава, которая, как она думала, прочно заключена в объятиях, обернулась в ее руках фурией. И законодательница Севера, забыв свои собственные мудрые изречения и свою философию, оказалась всего-навсего дряхлой Сивиллой»[557].
Чем жестче была реакция русского кабинета на революционные перемены во Франции и Европе, чем явственнее были успехи дипломатии революционной Франции по разрушению коалиции и достижению мира, чем меньше было надежд на восстановление независимого польского государства, тем выше у редакторов и журналистов становился соблазн ограничиться хорошо известными негативными клише об императрице.
Смерть Екатерины 6/17 ноября 1796 г. совпала по времени с очередным ухудшением французско-российских отношений, и Директория склонялась к поощрению публицистики, враждебно к ней настроенной, считая ее самой последовательной противницей Революции. Парижские власти весьма сдержанно реагировали на предложение о налаживании официальных контактов с Петербургом[558].
Французскому читателю был уже знаком портрет нового государя. В литературе и прессе о нем часто упоминали со времен вояжа великокняжеской четы под именем «графа и графини Северных». Великий князь Павел Петрович был нелюбим при дворе своей матери, и, по мнению журналистов Moniteur, не разделял ее экспансионистских планов. Единственный раз за три первых года Революции, когда корреспонденты Moniteur вспоминали о Павле (роль которого им казалась менее важной, чем Остермана, Потемкина или Безбородко), относился к весне 1792 г., когда был опубликован «Отрывок частного письма англичанина, многие годы проживающего в Петербурге, к своему другу, англичанину, проживающему в Париже»: «Князь (Павел Петрович. - Авт.) во всем следует по стопам своего несчастного отца; и если сердце его супруги не будет подлинным храмом всевозможных добродетелей, его ожидает та же участь, что и Петра III... Характер князя с каждым днем становится все более угрюмым, нелюдимым и подозрительным... придворные его ненавидят. [...] Одним словом, я предвижу, что, когда он взойдет на трон, бесчисленные революции положат конец блестящему периоду Екатерины II». Автор заметки также предположил, что очень скоро Павла на троне сменят его дети Александр и Константин, лучше понимавшие современные события. По его мнению, они «очень живо интересовались успехами Французской революции. Все те, кто связан с их образованием, - люди просвещенные»[559]. Перспектива однажды увидеть на российском троне Павла I многим казалась очень отдаленной, и, по мнению журналистов, у великого князя было немало потенциальных соперников, но смена лиц на престоле произошла раньше, чем того ожидали.
Прозорливые журналисты отмечали, что император Павел во многих вопросах отдает предпочтение Пруссии (как и его отец Петр III) и, возможно, не будет следовать политике своей матери[560]. На протяжении первых месяцев его правления отмечались положительные шаги государя и его личная скромность: «Новый император очень мирно вступил на престол самодержца... Крайняя строгость проявляется во всех деталях военной службы. Офицерам запрещается носить шубы. В состав армии, которая будет устроена отныне на прусский манер, включили корпус, что раньше находился при великом князе, из двенадцати сотен человек, вооруженных и одетых по прусскому образцу [...] Император - враг роскоши, он живет в простом помещении, уже исчезли богатые наряды: он желает казаться реформатором, и начало правления этого государя рассматривают с беспокойством»