Я потрясен и, возможно, из-за этого теряю бдительность, потому что он смотрит на меня и знает, что я знаю, но ничего не говорит.
На следующий день, когда мы возвращаемся на базу, он назначает меня дежурным по сортиру на следующие две недели.
Договорив, профессор Илери присаживается. Я не знаю, как один человек может вмещать столько знаний и мудрости, но они льются из него свободно, словно невзначай.
Он говорит:
– Пора вам показать мне, что вы сделали. Пребывание в ксеносфере похоже на секс. Можно подцепить неприятную болезнь, так что защита прежде всего. Посмотрим, что вы построили. Теми, сначала ты.
Теми нервничает, как и все мы. Она довольно легко переносит нас в пространство своего разума. Класс исчезает, и мы стоим перед каменной стеной высотой в тысячи метров и длиной в тысячи метров, так что конца ее не видно. Мы не можем заглянуть за нее, а камни выглядят внушительно. Есть дверь, но она закрыта на висячий замок. По ту сторону преграды лежат тайны и слабости Теми. Илери учил нас устанавливать защиту в нашем сознании.
– Хорошая попытка, Теми, но она демонстрирует недостаток воображения и шаблонное, традиционное мышление. Камни, дверь, замок? Первая мысль любого нападающего: как бы ни был крепок камень, его всегда можно разбить. Ты не читала Шелли? «Озимандию»? Камней куски кругом, приметные едва, в пустыне, слитой с пустотой над ней.[21] Слабое место двери – петли. К замкам есть ключи. Ты объявляешь посетителям, что хоть им придется нелегко, но решение найдется, – в голосе профессора Илери слышна досада.
– Но я думала… – говорит Теми.
– Переделай. – Он поворачивается ко мне. – А у тебя что?
Я нащупываю все разумы вокруг себя – мой класс, мой профессор – и перемещаю наши сознания из мозга Теми прямиком в свой. Я чувствую, как их окатывает удивление, словно дым. Никто такого еще не делал.
Они также ахают, увидев мое превращение. Я вырос на несколько футов и трансформировался. У меня птичьи крылья, орлиный клюв и львиное тело. Мое пространство – высокий лабиринт из живой изгороди, с нагромождениями облаков в небе и сложными сочетаниями ветра, бриза, света и тьмы. Слышны повторяющиеся звуки чаек, летучих мышей, собак и сверчков. Я хлопаю крыльями, влетаю в лабиринт и для демонстрации передаю его единым мультисенсорным потоком. Неверный поворот, остановка там, где нужно двигаться, движение там, где нужна остановка, приведут к тому, что вся конструкция обрушится и закроет мозг от вторжения. Я кружусь в воздухе и складываю крылья, заканчивая свое парение на восходящих потоках разума. Возвращаюсь к классу.
Охренеть.
Ух ты.
Мне конец. Я и близко ничего такого не сделал.
Илери улыбается:
– Дамы, господа. Кааро только что перепрыгнул через несколько уроков. Наконец-то он доказал нам, что он самый старший в классе. Впечатляющая работа, Кааро. Скажи мне, почему ты посчитал нужным трансмогрифицировать?
– Я не знаю, что это такое, – говорю я.
Балда, это изменение, трансформация. Добродушное подтрунивание.
– Не знаю. Я читал про Египет и про Сфинкса, поэтому задумался о грифонах. Мне нравится сама идея такого существа.
– Да, Кааро, это был твой выбор. Но зачем вообще меняться?
– Меня сложнее узнать, если я сам на себя не похож, верно?
– Разумеется, – говорит Илери. – Разумеется.
Я возвращаю нас в классную комнату.
Показушник.
Учительский любимчик.
Ублюдок.
Из-за тебя мы опозоримся.
– Новое задание. Любой ученик, которому удастся взломать ментальную крепость Кааро, сразу получит диплом полевого агента. Кто следующий? – говорит Илери.
Я выдерживаю множество попыток взлома, одни в период бодрствования, другие во сне, одни нескрываемые, другие неожиданные.
Никто так и не пробивается.
Целый год я каждый день провожу возле купола столько времени, сколько могу выкроить между тренировками. Я надеюсь, что изнутри на меня смотрят. Я надеюсь, что кто-то выйдет и впустит меня.
Никто не выходит.
Палатки сменяются навесами и деревянными лачугами, покрытыми гофрированной жестью. Двухколесные колеи превращаются в грунтовые дороги, а когда появляются вывески, я осознаю, что вокруг меня растет поселок. Моя душа умирает частями.
Я в Майдугури, тренирую выносливость. Мы проходим по много миль без еды и воды, в полной пехотной экипировке. Я не знаю, зачем меня заставляют это делать. Не отправят же меня на войну. Я подхожу к связному из О45 и говорю со своим боссом.
– Оставайся там, – говорит Феми по защищенному каналу. Снаружи палатки стоит часовой.
– Это жопа, – говорю я.
– Поэтому ты там и останешься.
– В наказание?
– Нет. Это перспективное место. Его называют «Лагерь Роузуотер».
– Это вы его называете «Лагерь Роузуотер». А здесь его называют Пончиком. И нет у него никаких перспектив. Зеваки разойдутся по домам. Купол не откроется.
– Он уже открывался.
– Что?
– Он открылся на несколько минут прошлой ночью, когда вы были в Майдугури.
– И почему эта информация не в облаке или в новостях? Никто не говорит о…
– Мы ее заглушили. Были странные последствия.
– В смысле?
– Один генерал сказал, что вылечился от рака простаты, вдохнув «пары» из отверстия.
– Бред.
– Может быть, а может, раковый диагноз вообще был ошибкой, но в любом случае у Роузуотера есть перспективы. Люди прибывают каждый день. Какой-то профессор из Лагоса подключается к электричеству из ганглия. Подтягиваются строители. Ты нужен мне, как глаза и уши. Ты остаешься.
Я ее не слушаю. Купол открывался. Для меня? Может, он закрылся, потому что меня не было?
Вернувшись из Майдугури, я иду прямиком к куполу. Никаких признаков того, что он открывался. Я пытаюсь обойти его, но спустя час и три литра бутылочной воды я вынужден признать, что он-таки вырос с тех пор, как я в последний раз пытался его обогнуть, и мне нужен транспорт. Не знаю, чего я ищу, – поверхность поразительно однообразна. Периметр определенно увеличился, и по краям видно, где он сдвинул почву и вырвал кусты. Повсюду движение и пыль. На каждом мотоцикле – пассажир. Повсюду военные и люди в черном. Кибер-ястребы рассекают воздух, хотя многие из них валяются на земле, мертвые, разлагающиеся, обгоревшие. Что бы ни контролировало биокупол, оно не хочет, чтобы за ним наблюдали.
Может, я был слишком занят собой и своим горем, а может, слишком устал от сраных тренировок, но теперь вижу, что Феми права насчет Пончика.
Я нанимаю мотоцикл и объезжаю купол, держась за талию водителя. Мы едем по пересеченной местности, скачем по травяным кочкам и земляным холмикам – мотоцикл на такое не рассчитан. Я вижу школы, закусочные, молитвенные собрания. Эти люди здесь надолго. Когда мы прибываем к Северному ганглию, в воздухе пахнет горелой плотью. Это не редкость – какой-нибудь несчастный болван напьется, перелезет через ограждение и поджарится, но в этот раз все не так. Во-первых, солдатик, мальчик-хауса, пытается меня развернуть обратно. Я показываю ему удостоверение О45, и он неохотно отступает, хотя и не пропускает моего водителя. Я плачу тому за ожидание.
Прохожу мимо сетки, установленной в паре футов от купола. Несмотря на формальные знаки биологической угрозы, никто не носит средств защиты сложнее носового платка, прикрывая нижнюю половину лица. Я, конечно, видел горящие тела и раньше. Сожжение – любимая казнь линчевателей и политических соперников по всей стране. Меня самого чуть не сожгли. Но чего я прежде не видел, так это массового сожжения десятков людей.
Я вижу, где их убивали. Ручейки крови, следы волочения на земле, красные лужи. Удивительно, но мух нет. Я уже привык к страданиям, но то, что я вижу, выбивает меня из благодушного состояния. В этом костре из человеческих дров видно движение.
Странно, что я сразу этого не заметил. Большинство конечностей дергается, корчится. Они что… живые? Эти ублюдки что, сжигают их живьем? Но… криков не слышно. Вот глаз, выскочивший из глазницы, но он смотрит на меня. Я вижу, как зрачок меняет размер. Немигающий, выбитый глаз фокусируется на мне. Он видит. Он меня видит.
Возможно, я слишком взвинчен, или мне надоело жить, но я начинаю орать на ближайшего солдата. Не помню, что я говорю, но помню блеск в его глазах и изгиб его губ.
Потом он бьет меня, и я вырубаюсь.
Я провожу два дня в яме, прежде чем Феми меня вытаскивает.
– Ты сдурел? Это же отряд ликвидаторов, – говорит она.
– Они жгли людей заживо, Феми.
– Не людей и не заживо.
– Что ты несешь?
– Помнишь того генерала с раком простаты? Исцеление было настоящим. Все, кто был там в тот момент, вылечились. Мы думаем, что, когда купол открылся, он выпустил какие-то ксеноформы, исцелившие людей поблизости.
– Это значит, что чужой не совсем разочаровался в человечестве.
– Да, – говорит Феми.
– И при чем тут сожжение людей?
– Ксеноформы поработали слишком хорошо. Большинство могил в лагере неглубокие.
– Они подняли мертвецов?
– Но не как Лазаря. Это, скорее, ожившая плоть. Исцеленная, с бьющимся сердцем, открытыми глазами, теплым телом, но без… жизни. Ни воспоминаний, ни души, ни понимания, кем они прежде были. Нам пришлось снова их убить, и смерть их пришла не просто.
– У них внутри ксеноформы?
– Нет. Наши анализы показывают, что ксеноформы просто лечат и исчезают. Ученые полагают, что они вернулись в купол перед закрытием.
Феми садится в джип, бросив меня, грязного, в этих перенаселенных трущобах. Она оставляет мне денег, сертификат неприкосновенности, закодированный в имплантат, автоматический пистолет «Смит и Вессон», запас кетоконазоловой мази и пожелание удачи.
В одной из лачуг предлагают стрижку и бритье. С нее я и начинаю.