[33], живущие в лесу. Позже я обнаруживаю, что это на самом деле гомункулы, каким-то образом нашедшие лазейку из Утопия-сити.
Правила их жизни просты, но эволюционно выше, чем закон lex talionis [34], который правил в лагере Роузуотер в пятьдесят пятом. И посмотрите на нас теперь. У нас есть дорожные знаки и штрафы за парковку.
Семейка механистов проходит мимо меня этой своей равномерной походочкой, выдергивая меня в настоящее. Какой идиотизм так растить ребенка.
Впереди по улице громкий, но мирный протест. Человек тридцать или тридцать пять выступают против эктогенетики. Эта международная дискуссия сейчас в разгаре. Научная основа для искусственной матки ex vivo существовала уже давно. Проводились ограниченные, но успешные опыты с животными. Две недели назад один из помощников мэра слил в Нимбус документ, предавший огласке план сбора «продуктов оплодотворения» из абортариев, с целью проверки эктогенеза на людях. Так что вместо прерывания беременности они собираются извлекать оплодотворенные яйцеклетки из человека и переносить в машину. План включал в себя «уничтожение» зародыша, как только он достигнет возраста жизнеспособности, подтвердив концепцию.
Мне кажется любопытным, что никто не считает Джека Жака злодеем, хотя он это все и организовал.
Дорога на запад пролегает по большей части жилым улицам. Вдоль тротуаров через неравные промежутки растут пальмы, на большинстве из них висят плакаты с Джеком Жаком. Мимо проезжают машины, из некоторых громко фигачит хип-хоп. Я забыл перед выходом намазаться кетоконазолом, и ксеносфера пылает мыслями и эмоциями случайных людей. Приходится серьезно сосредоточиться, чтобы не отклоняться от цели. Я подхожу к трем лоткам, стоящим в ряд на обочине дороги. Хозяин первого – хауса, который жарит на огне мясо со специями. Суйя. Он подает ее с нарезанными помидорами, луком и приправой, в которую входят чеснок, земляные орехи и зира. Его зовут Ахмед, и именно за его стряпней я пришел. Рядом с ним скамья, на которой уже ждет один клиент. Я занимаю очередь. Другие торговцы продают жареный ямс и плантаны.
Ахмед знает меня и кивает, спокойно нарезая мясо, отбирая куски, одни передвигая, чтобы добиться оптимальной обжарки, и обрызгивая другие арахисовым маслом. Его шестилетняя дочь Калела играет поблизости и разговаривает сама с собой, как делают только дети. Как я когда-то делал. У нее целый пантеон воображаемых друзей, но на самом деле она предпочла бы поиграть с отцом. Как для ребенка у нее очень запутанное представление о взаимоотношениях. Ахмед обеспокоен верностью жены. Это из-за видео, которым его друг поделился в Нимбусе. Голая женщина, поразительно похожая на жену Ахмеда, засовывает бытовые предметы в свои самые интимные места. Он не знает, как начать этот разговор. Он посмотрел видео семьдесят два раза, и до сих пор не уверен, она это или нет.
Работает радио, питающееся от солнца и аккумуляторов, для развлечения клиентов. Идет передача об Америке. Человек рядом со мной – из механистов, и сидит недвижно, будто робот. Смотрит он прямо перед собой, и я знаю, что так будет продолжаться, пока я или Ахмет не потревожим его. Механисты – это куча недоумков, которые верят, что человеческое тело лучше представлять как машину и что, если поведение упростить только до функционально необходимого, родится высшая форма человека. Это значит, можно ограничиться только действиями, нужными для осуществления базовых потребностей. Болезнь – это неполадка. Ну и сами понимаете, куда это ведет. Они дьявольски скучны, разговаривают только для того, чтобы передать информацию, и гораздо хуже адаптируются, чем реальные машины. Говорят, из них получаются хорошие супруги и бухгалтеры. У того, что рядом со мной, отчетливый я-образ, полностью напоминающий механизм. Мысленно он повторяет: «Ты машина, ты машина». Обычно механисты живут отдельно, однако этот пока не может расстаться со своей многочисленной семьей и церковью.
Пока аромат жаренной на открытом огне говядины щекочет мне ноздри, я думаю о том, что мне придется отыскать Илери и получить кое-какие ответы.
Пока я жду, ко мне подходит Йаро, бродячий пес. Дождавшись еды, я угощаю его кусочками суйи. Он ест с энтузиазмом и выжидательно смотрит на меня, виляя хвостом. Я чешу его за ушами.
– А это что, мальчик?
У него на боку воспаленная рана.
– Надо тебя к ветеринару отвести, – говорю я.
Ахмед говорит что-то в том духе, что Йаро сдохнет через неделю.
Йаро ранили несколько недель назад, когда он ввязался в драку с тремя псами побольше, пытаясь меня защитить. Он иногда провожает меня от станции, и считает, что я принадлежу ему. Надеюсь, он не умрет. Я отдаю ему четверть моей порции.
По дороге домой я вижу трех подростков, пинающих реанимата, застрявшего в водостоке на обочине дороги. Они по очереди бьют ногами его по голове, словно это футбольный мяч. Хочу вмешаться, но передумываю и продолжаю путь.
Когда я добираюсь до квартиры, решение уже принято. Я открываю сейф и выгребаю всю наличку. У меня есть машина, но на ней метка О45, так что обойдусь без нее. Есть и багги, которым я пользовался в пятьдесят шестом, но он такой старый и так бросается в глаза, что люди будут пялиться. Я переодеваюсь, собираю легкую сумку и снова выхожу. Обдумываю вариант угнать машину. Как только мысль оформляется, я вижу несколько способов открыть три машины на своей улице, и это соблазнительно. Воровство – как алкоголизм. Я должен признать, что всегда буду вором, пусть больше и не ворую.
Я не могу угнать машину. Это привлечет внимание.
В конце концов я беру мототакси «Окада», которое довозит меня до проката. К такому типу машин я не привык и слегка задеваю один из поглотителей углекислого газа, которые стоят вдоль шоссе, но никто не пострадал.
Я начинаю с Абуджи.
Теми прикомандирована к Асо-рок, ее задание – заниматься иностранными делегатами. Я паркуюсь рядом с ее домом в одном из пригородов и опускаю окна. Дегустирую ксеносферу, но никаких признаков ее змеи нет. Это ничего не значит, она могла поменять аватар, хотя сенситивы редко это делают.
Я нажимаю на звонок у ее ворот, но никто не отвечает. В Абудже холмистая местность, и отсюда видны Асо-рок и президентская вилла. Я разглядываю их, когда чувствую чье-то прикосновение. Я опускаю взгляд и вижу девочку на велосипеде, которая свесила локти с руля и улыбается.
– Привет, – говорит она по-английски.
– Здравствуй, – отвечаю я.
– Вы друг тети Теми?
– Да.
Она наклоняет голову набок.
– А почему я вас раньше не видела?
– Я старый друг. Мы вместе учились, – говорю я. Что в общем-то правда. – Ты знаешь, где она?
– Да. Она в раю. Она умерла на прошлой неделе. В доме никого нет.
– Как она умерла? – спрашиваю я, чувствуя, как неприятно вспотели ладони.
Девочка пожимает плечами.
– Она заболела, мама отвезла ее в больницу, а оттуда она не вернулась.
Я нахожу следы Джона Боско в семинарии в Энугу, на востоке Нигерии. Его заданием было отслеживать мысли студентов-радикалов в университетах. Он мертв уже полгода и удостоился чести быть похороненным на военном кладбище. Его надгробие – маленький неровный кусок мрамора с гладкой поверхностью, на которой написано имя. Никаких наследников. Кроме Болы, я не знаю сенситивов с детьми.
Я вхожу в ксеносферу. Она пуста, пустынна, опустошена. Я собираюсь с мыслями и воздвигаю двадцатифутовый памятник на поросшей травой лужайке. Наверху помещаю статую его любимого аватара-монаха. На камне высекаю простые слова:
Здесь лежит Джон Боско.
Он служил своей родине.
Если кто-то из наших будет проходить мимо, он это увидит.
Эбун – учительница в Акуре, задания у нее нет.
Она в коме.
Я пытаюсь связаться с ее аватаром, но не могу ничего разобрать. Как будто даже ее концептуальное «я» растворилось. Я словно пытаюсь поймать ветер. В ксеносфере нечему мне отвечать.
Я ухожу, когда скорбь в атмосфере становится невыносимой.
Два дня уходит на поездки и телефонные звонки, но я отслеживаю свои цели.
Весь наш класс пятьдесят пятого, все десятеро мертвы или умирают. Олоджа – в палате паллиативной помощи, он при смерти. Эбун в коме. Джон Боско мертв. Теми мертва. Колаволе, Нуру, Моджибола, Акпан умерли от неизвестной болезни. Чуквебука пропал, предположительно погиб на задании. Я оставляю в ксеносфере памятники для каждого, это все, что я могу сделать. Под конец я вымотан и не могу представить ничего, кроме черного монолита.
Это очень тревожит. Наверное, я пройдусь по контактной информации других сенситивов, тех, с кем незнаком, но закономерность уже видна.
Я возвращаюсь домой, уставший утомленный ездой, перепуганный. Сдаю машину, беру мототакси до дома и задумываюсь, что делать дальше.
Когда я прихожу домой, меня ждет Аминат. Я совсем забыл о ней и начинаю извиняться, но она жестом заставляет меня замолчать.
– Бола умерла, – говорит она.
Глава восемнадцатая. Лагос: 2055
Я успокаиваюсь. Не знаю, где я, но не боюсь потеряться. Я искатель, а самый базовый навык искателя – возвращение домой. Нужно понять, где я.
Невесомость. Невесомость – это всегда плохо. Я знаю, что я не в космосе. Что я делал? Выполнял какую-то работу. Меня окружают сотни световых коридоров разных цветов и размеров. Все они, похоже, исходят от меня. Лучи напоминают лазерное шоу, они переменчивы. Они вспыхивают и гаснут. Одни остаются, но движутся вверх и вниз или описывают дуги. Другие появляются только однажды.
Отличное шоу. Я размахиваю руками и начинаю кувыркаться вверх тормашками, вниз головой, и так ad infinitum. Единственный звук – это знакомое мне непрерывное шипение. Я продолжаю вращаться, но тошноты не чувствую. Гравитации как таковой нет. Надеюсь, здесь можно двигаться не только плавательными движениями, потому что плавать я не умею.