– Совершенно верно. Значит, никаких имен. Вы знаете, где я могу ее найти? – Я сегодня же поменяю свой номер. Нельзя, чтобы у этого мужика оказались мои контактные данные.
– Вы слышали ее послание света? – спрашивает звонящий. Он растягивает свистящие, вызывая в воображении неприятный образ раздвоенного языка.
– Нет, не слышал, но хочу, – говорю я.
– Она хочет, чтобы мы делились друг с другом. Отбросили мелкие свары, равно как и всю злобу, жадность и неподобающую сексуальность.
Неподобающую сексуальность?
– Она хочет, чтобы мы пошли следом за ней в новые места, там нас ждут новое небо и Земля.
– Вы ее жрец? – спрашиваю я.
Мужчина замолкает. Его дыхание кажется тяжелым, но скорее потому, что он держит телефон слишком близко ко рту.
– Я недостоин такого статуса.
– Тогда что…
– У меня была возможность пойти с ней, и я не смог.
– Почему? Что вас остановило?
– Я… Я колебался. Я не был чист в своих убеждениях. Окно закрылось.
– Какое окно?
Тишина.
– Сэр, какое окно? Окно возможности?
– Окно!
– Я…
– Она хотела, чтобы я прошел через окно, а я колебался. Другие прошли, а я колебался. Понимаете? Я колебался.
– Окно в Лиджад? Вы это имеете в виду?
Мужчина делает паузу.
– Я вижу, вы тоже колеблетесь. До свидания.
Связь обрывается.
Я набираю номер с сайта несколько раз, но мне никто не отвечает.
Глава двадцать первая. Роузуотер, Лагос: 2066
Молара перестает истекать кровью и помогает мне подняться. Я благодарен ей, но в то же время меня тревожит, что она настолько сильна, что смогла справиться с металлическим человеком. Я считываю ее вожделение, но ни за что не стану заниматься сексом в храме из гниющего мяса. Она спасла мне жизнь и знает это, но мое недавнее столкновение с Райаном Миллером заставляет меня всерьез задуматься о моральных аспектах своего поведения. Мы с Аминат сейчас в Роузуотере, в одной квартире. Считать ли то, чем мы занимаемся с Моларой, изменой? Значат ли наши отношения, что душой я принадлежу ей так же, как и телом?
Райан Миллер заметил внутри меня старую, мертвую Нике Оньемаихе.
Жидкий металл собирается в лужу и, не смешиваясь с гноем, просачивается в мускулы, из которых состоит пол. Пока лужа не исчезла, я окунаю в нее палец. Пробую на вкус и моментально чувствую что-то знакомое.
Клемент.
– Ты его знаешь? – спрашивает Молара.
– Почему ты так решила?
– У тебя на лице написано.
– Это один человек, с которым я работаю. Раньше работал.
Я озадачен, но как минимум знаю, где найти этого засранца. Я возвращаюсь к алтарю и касаюсь кости, глажу ее поверхность.
– Что ты ищешь?
– Послание от своей подруги. Что-нибудь. Может быть, предостережение.
– Ничего здесь нет, кроме гнилья, Грифон, – говорит она. – Иди сюда, и займемся любовью.
Я оборачиваюсь к ней.
– С тобой что-то не так, Молара.
Я цитирую первую из многих фраз, которые возвращают меня в мой лабиринт, и вот уже открываю глаза у себя в комнате.
Я обмочился.
Поднимаюсь и потягиваюсь, разминая одеревеневшие суставы. Раны еще побаливают, но не сильно. Снимаю одежду и голым иду в ванную. Аминат так и не пошевелилась, прошло только сорок шесть минут, как я вышел в пространство.
– Душ. Двадцать семь градусов.
Я смываю свой страх и остаточное влечение к Моларе, но вина остается. Чертов Райан Миллер. Хотя, возможно, это мой собственный разум создает свой порядок из хаоса ксеносферы. Райан Миллер – это сказка для сенситивов. Я был перепуган, и мое подсознание выкинуло такую штуку.
Аминат открывает дверь, и на меня накатывает ее боль.
– Хочешь прокатиться? – спрашиваю я.
– А как же похороны Болы? Ее семье нужна поддержка, и я…
– Они тебе родня только по мужу, ты расстроена. Тебе надо развеяться, а мне нужно в Лагос.
– Зачем?
– Увидеться с семьей. Моей настоящей семьей.
Дом Алхаджи изменился. Постройка та же самая, но краска облезает, плесень взбирается по бокам сухим черным приливом, сорняки погребли под собой всякое подобие того порядка, который я помню даже через десять с лишним лет. Окна, однако, целы, и это дает мне надежду. Движения не видно.
– Что здесь, Кааро? – спрашивает Аминат.
– Друг, я думаю. Он спас мне жизнь много лет назад. – Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. – Musulumi ododo bi tie. – «Истинный мусульманин, как ты».
– Mi o kii n’she Muslumi, – говорит она. «Я не мусульманка».
– Тебя зовут…
– Это арабское имя, которое значит «достойная доверия», но меня назвали в честь легендарной королевы пятнадцатого века. Никакой связи с религией. Не все арабы – мусульмане, знаешь ли.
– А. Ну ладно.
– Мы навестим твоего друга?
– Через минуту.
Лагос опасен для меня, но дело не в людях. Мои работодатели любят держать агентов в пределах определенных городов, пока не появляется причина их перевести. На этот раз я запросил и получил разрешение на выезд, но это не значит, что меня не отслеживают с помощью дрона. Чувствую, что нужно удалить свой имплантат окончательно, но он вживлен близко к позвоночнику. Необходимые хирургические навыки на улице не валяются. И все же, если О45 не знает об Алхаджи, я не хочу его выдавать. Еще я не очень уверен в себе после моей последней вылазки в ксеносферу. Я намазываю все тело сверхтолстым слоем кетоконазола, отчего во рту у меня появляется химический привкус.
Алхаджи, ты здесь?
Алхаджи, ты здесь?
Алхаджи, ты здесь?
Я сигналю, как радиобуй. Алхаджи без труда должен это уловить. Он и Валентин без труда уловили мой призыв о помощи тогда, много лет назад. Поддавшись импульсу, я пробую кое-что еще.
Валентин, ты здесь?
Валентин, ты здесь?
Валентин, ты здесь?
Проходит несколько минут, и я чувствую, что кто-то слушает.
Валентин, это я, Кааро. Я тот…
Я знаю, кто ты. А ты повзрослел с тех пор, как я тебя в последний раз слышал. Можешь войти.
Валентин встречает нас у двери, но у меня ощущение, что он уже давно не поднимался на ноги. Он словно ссохся. Вместо гладкой кожи, которую я помню, теперь измятый, похожий на бумагу пергамент, исчерченный линиями, как средневековая карта. Он облысел. Даже бровей больше нет, и мне интересно, что происходит, когда со лба течет пот.
Где Алхаджи?
Я отведу тебя к нему.
– Кто это прекрасное создание? – спрашивает он.
– Это моя девушка Аминат, – говорю я. Моя рука лежит у нее на талии.
Валентин обнимает ее.
– Что у вас за дела с этим пройдохой? – спрашивает он чуть серьезнее, чем мне хотелось бы.
– Он нужен мне только для секса, – отвечает Аминат.
Валентин смеется, но потом закашливается. Острый у нее язычок. И попка тоже неплохая.
– Ты не можешь видеть в женщине сексуальный объект, Валентин. Ты гей.
Аминат переводит взгляд с одного на другого.
– Он высоко оценивает твою анатомию, – говорю я. Отведи меня к Алхаджи. Это важно.
А ее?
Она слышит все, что слышу я.
– Я просто хочу сказать, что эта беседа сбивает меня с толку, – говорит Аминат.
Она шутит, но я беру ее за руку, касаюсь кожи ее ладони, потом переворачиваю так, что она ложится тыльной стороной мне в ладонь. Я смотрю Аминат в глаза. Не думаю, что когда-нибудь чувствовал с кем-нибудь такую близость.
Валентин ведет меня в одну из комнат, и я знаю, что там, еще до того как мы с Аминат переступаем порог. В середине комнаты стоит маленькое надгробие, на котором написано «memoriae sacrum» и подлинное имя Алхаджи. По мусульманской традиции, оно не выше тридцати сантиметров. Приземистое надгробие, сделанное из мрамора, прочерченного черными жилками. Вокруг него фрески с разнообразными цветами, а свет из единственного окна падает прямо на могилу, которая утоплена в полу сантиметров на тридцать. Могила в доме – не редкость в Нигерии, но обычно я их видел во дворах или атриумах.
– Я не смог прийти на похороны, потому что… гомосексуализм все еще преступление, и семья не хотела это обсуждать. Я эксгумировал тело и перенес его сюда.
– Как он умер? – спрашиваю я.
– Он был очень расстроен, он заболел, он увял и умер. У меня та же болезнь. Я чувствую, как жизнь утекает с каждым днем.
– Мне жаль это слышать. Как я могу помочь?
Валентин пожимает плечами, и кажется, что даже воздух давит тяжестью всего мира.
– Приезжай в Роузуотер, – говорю я. Открытие тебя исцелит.
– Нет, мое место здесь, – говорит Валентин. Оно не помогло твоей подруге Боле и не вылечило тебя.
– Я могу приютить тебя, как вы приютили меня. Я не болен.
– Давненько это было. Разве? Знаешь, я вижу Молару. Как долго это продолжается? Аминат знает?
Я…
Ты тоже болен, Кааро. Найди лекарство или умрешь. Я останусь здесь, с любимым. Расскажи Аминат правду.
– Откуда ты их знаешь? – спрашивает Аминат.
– Они взяли меня к себе, когда я был заблудшим подростком. – Я веду машину прочь. – Я… Аминат, мне нужно кое-что тебе рассказать.
Я сворачиваю на обочину дороги, потому что не уверен, что смогу аккуратно вести машину. Обычно я боюсь физических стычек и боли от сломанного носа. Но это кажется страшнее. Сердце бьется так, что даже голос дрожит, когда я говорю.
– Что случилось? – спрашивает она. Наклоняется чуть вперед, и ремень безопасности вжимается в ее тело.
– Я не такой человек, каким ты меня видишь. Я сделал много вещей, за которые мне стыдно.
– Это какая-то конкретная вещь, так? Что ты сделал?
Я рассказываю ей все. Рассказываю о Моларе, о сексе, о грифоне, о сути своей работы в О45, о Клаусе и о том, как воровал. Рассказываю о ящерице-агаме, которую убил просто так, когда мне было восемь. Когда я больше не могу придумать, в чем еще признаться, я умолкаю, тяжело дыша. И кашляю.