Пассажиры толпятся у окон с правой стороны вагона. Утопия-сити швыряется тем, что мы зовем обратными молниями. Электрические разряды пронзают вечернее небо и исчезают в нем, напоминая самый дорогой в мире фейерверк. С электричеством, телефонной связью и Нимбусом сегодня будут проблемы. Ганглии будут стрелять в купол, а купол будет стрелять в небеса. Полыни снится кошмар. Авиадиспетчерам разошлют предупреждения. Я пытаюсь услышать своих попутчиков, но улавливаю только восторг и полуосознанное злорадство. Они держатся от меня подальше из-за моего кашля.
Я схожу в Атево с поезда, движущегося по часовой стрелке. Вижу Йаро, вылизывающего брошенную обертку. Он улавливает мой запах и проходит следом несколько шагов, но я занят, а ему очень мешает рана, в которой копошатся опарыши. Мне нечем его подкормить, поэтому я ускоряю шаг. Получаю сообщение от квартиры. Она говорит, что в ней кто-то есть. Это не агент О45. Моя квартира настроена так, что не улавливает их присутствия. Может, Клемент? До дома две улицы. Первый порыв – броситься туда, но у меня нет доступа в ксеносферу, нет пистолета. Я могу связаться с О45, но если это Клемент, они узнают, что мои способности не работают, и заберут меня на медосмотр. А так ли это плохо? С моим кашлем…
С другой стороны, они могут воспользоваться случаем и вживить мне более модифированный имплантат. Только этого мне не хватало.
Я звоню соседу. Говорю, что квартира прислала сообщение об утечке газа, прошу зайти и проверить. Он перезванивает.
– Утечки нет. Ваша девушка делает блинчики, наверное, дело в дыме.
Я благодарю его, сворачивая на свою улицу, вхожу в квартиру и вижу, как Аминат окунает блинчики в мед. В другой руке у нее бокал красного вина.
– Ты знаешь, мне кажется, что вино кислит. Сколько оно простояло открытым?
Она обвивает меня руками, и я целую ее.
– Как ты спаслась?
– Ты пахнешь дымом, – говорит она.
– Я думал, ты погибла. – Я смотрю на нее. Люди из моего народа посыпали бы ее песком, и тогда, если верить фольклору йоруба, она исчезла бы, будь она призраком.
– Да, насчет этого…
– Привет, Кааро.
Лайи стоит в дверях моей комнаты, вокруг пояса у него повязано полотенце, а на браслете вокруг лодыжки осталось три или четыре звена цепи. Последнее звено оплавлено.
– Откуда ты здесь? Я думал, ты не… откуда он здесь? – Я перевожу взгляд с Аминат на Лайи и обратно. О том, что постоянно вижу его неодетым, умалчиваю, – это прозвучало бы по-дурацки.
Аминат говорит:
– Он спас меня, Кааро, но не задавай никаких вопросов. Пожалуйста. Просто… Я просто счастлива, что жива.
Я целую ее.
Лайи ничего не говорит. Он, как обычно, в хорошем настроении. Он хлопает в ладоши:
– Можно мне немного вина? – спрашивает он.
– Нет, ни в коем случае. Алкоголь тебе запрещен. – Аминат отрывается от меня. – Машина прибудет с минуты на минуту. Ты готов?
Лайи разводит руками:
– Не то чтобы мне было что собирать.
Я озадачен, но вопросов не задаю. Снова принимаю душ, потому что не переоделся в Убаре и, кажется, от меня пахнет. Ищу ксеносферу и ощущаю незначительную перемену, легкое головокружение и смутный страх, которого не испытываю. Я чувствую то, что может исходить от Аминат, но от Лайи – ничего. Это уже лучше, чем прошлая попытка.
Я звоню в О45 и запрашиваю домашний адрес Клемента. Мне выдают его, не попросив авторизоваться, не спрашивая причин. Я надеваю костюм, хотя каждый раз, когда кашляю, чувствую, что недостоин его. Когда возвращаюсь, Лайи обнимает сестру на прощание. Он смотрит на меня из-за ее левого плеча. На нем моя одежда, хотя отвороты штанов доходят только до середины икр, а мышцы выпирают из-под рубашки. Я не против, и Лайи это знает. Он улыбается мне. Он так красив, что я почти хочу обнять его сам. Снизу слышится сигнал автомобиля, и он убегает, звеня цепью, как коровьим колокольчиком.
В благодарность за то, что Аминат жива, я решаю оплатить такси. Смотрю на номер машины, ввожу его в «Финансеть» с телефона и даю ей указания. Она выдает ошибку. Я ничего не заподозрил: наверное, просто опечатался, вводя коды. Потом сделаю.
Аминат поворачивается ко мне.
– Тебе идет костюм.
– Не пытайся меня отвлечь. Аминат, какого хрена?
– Давай хотя бы сядем? Еще вино где-нибудь есть? Я решила, что мне нравится быть живой.
Когда вино заканчивает дышать, я наливаю ей немножко и сажусь напротив. Мне алкоголя не хочется. Ксеносфера возвращается толчками чужих мыслей, и я не хочу ей мешать.
– Лайи мой сводный брат, – говорит Аминат.
– По отцу или по матери? – спрашиваю я.
– У нас одна мать.
– Я не знал, что твоя мать была еще раз замужем.
– Нет, не была. Лайи родился между мной и моей сестрой. Он у нее… ну…
– От любовника?
– Нет. Не совсем. Отец считает, что это было изнасилование, но несколько лет назад мама рассказала мне правду. Они с подругой отправились в какой-то молельный шатер на берегу. Ходили слухи, что в том месте спустился ангел.
– Серьезно?
– Ты же знаешь, как лагосцы любят всяких пророков. Так вот, там был брат Лука (единственный истинный сосуд Божий, чудовищно жирный, с шестью женами – по последним подсчетам), был Иесу Барига (параноик, считавший себя Иисусом, у него были сотни последователей, и никто из них никогда даже Библию не открывал), был гуру Махараджи, был Омотола Девяти Колоколов (явный шарлатан, ветеран гражданской войны, с невнятным учением) и был Иоахим Пламень Господень, который утверждал, что у него есть доступ к Ангелу Божию. И это, возможно, была правда.
Я вздыхаю. Я помню, что у Аминат есть книжки про общение с Богом.
– Просто дослушай мня, хорошо? Иоахим Пламень Господень раньше звался Джо-Джо Аваддон, он же Джуниор Агбако. Он руководил бандой вооруженных грабителей, которые орудовали на шоссе Лагос – Ибадан, пока случайно не застрелили констебля во внеслужебное время. Стреляли-то они не случайно, просто не знали, что он полицейский. Как бывает в таких случаях, полиция Нигерии обрушила на них свой праведный гнев, и большая часть банды оказалась привязана к столбам на песке Бар-Бич и казнена в прямом эфире. Джо-Джо избежал поимки, сбрил усы и волосы, затаился на несколько лет и вновь появился на том же самом Бар-Бич под видом одетого в белое пророка, называвшего себя Иоахим Пламень Господень.
Он построил пляжную хижину из бамбука, укрытую покрывалами, раскрашенную кричащими красными крестами и оранжевыми языками огня, которые фломастером нарисовал пятилетний ребенок. Сам пророк носил ослепительно-белое одеяние и капюшон, закрывавший почти всю голову. Может быть, потому, что не хотел быть опознанным, учитывая его воровское прошлое, но он утверждал, что обожжен пламенем Господа. Он проповедовал под открытым небом и носил на поясе колокольчик, как прокаженные в старые времена. Его речи были путаны, невнятны и прерывались глотками из бутылки со святой водой. Поговаривали, что дух от этой воды идет совсем не святой – от Иоахима несло «Бифитером» даже рано поутру.
Иоахим был очевидным, отчаянным и вечно пьяным шарлатаном, без сомнения, но в хижине было что-то настоящее. Нескольким избранным членам его паствы было позволено войти туда, всего шестерым, единственным настолько упорным, чтобы вынести требуемые ритуалы очищения. Один из них был ослеплен. Другой сошел с ума и долгие годы провел в психиатрической лечебнице в Аро. Двое с тех пор могли питаться только жидкой и измельченной пищей. Одна получила такие тяжелые ожоги, что скончалась через несколько часов. Мясник из Аджегунле уцелел. Если можно так сказать. Он с тех пор почти не говорил и открывал рот, только чтобы сказать: «Иоахим – истинный пророк Господень».
– Конечно, – говорю я.
– Учение оказалось какой-то высокопарной брехней, созданной, чтобы заставить толпу вывернуть свои карманы в чаши для подношений. Сам Иоахим был кадавром-верзилой в белых одеждах с красной оторочкой. Он говорил хриплым низким голосом заядлого курильщика. После проповеди и пожертвований он направил мою мать в хижину.
– И там ее изнасиловал?
– Нет. Он якобы остался снаружи. Она не очень хорошо все это помнит, но уверена в одном: секс у нее был. Она сказала, что не может утверждать, будто он случился без ее согласия, и что ангел внутри пылал, но пламя было черным.
Я так и застываю на месте. Я вспоминаю, как увидел Аминат в ксеносфере, окруженную черным пламенем. Это мог быть образ, который она создала из рассказа матери.
– Когда она пришла в себя, то блуждала по пляжу. Лагерь собрался и двинулся дальше. Позже она обнаружила, что беременна Лайи. Он был прекрасен…
– Он до сих пор такой.
– О, я знаю. Я знаю. И даже нетрудно было поверить, что он был… его отец был ангелом. Однако мы очень рано узнали: он горит.
– В смысле?
– Он вспыхивает, спонтанно воспламеняется, взрывается, не знаю, что из этого. Он никогда этого не делает, если кто-то смотрит, но мы видим последствия. Поэтому у нас по всему дому огнетушители и системы пожаротушения.
Я вспоминаю, что видел все эти средства защиты, когда был в гостях.
– Однажды, как ты видел, он спалил дом.
– А цепь зачем?
Ее очередь вздыхать.
– Мы… мы думаем, что он еще и летает.
Я начинаю смеяться, но смех переходит в кашель, и я понимаю, что она не шутит.
– Я серьезно.
– Кто-нибудь видел, как он летает?
– Нет, но он убегает, и не через двери. А в крыше мы обнаруживаем дыру и следы огня. Ты видел расплавленную цепь.
– Аминат, его кто-нибудь спрашивал?
– А ты как думаешь? Конечно, мы его спрашивали. Он ничего не говорит ни об огне, ни о своих побегах. Просто не отвечает.
Она осушает свой бокал. Я думаю о Феми, которая посоветовала мне держаться подальше от этой семьи. Тогда я решил, что она говорила о муже Аминат, но это…
– Как ты выбралась из здания живой?
– Я этого не помню. Я была там, злилась на тебя, заходя внутрь. В следующий миг оказалась здесь, на полу, а Лайи стоял надо мной голый, в чем мама родила, и ухмылялся.