– Это и есть молитва, – говорю я. – Мы там, где должны быть?
– Да, плюс-минус пару десятков ярдов.
– Среди них много больных, – говорю я.
Действительно. Соотношение очевидно больных с предположительно здоровыми примерно пятьдесят на пятьдесят.
Мое «А меня возьмешь?» отзывается эхом у нее в голове. Следующая ее мысль о том, есть ли у меня девушка. А потом происходит невозможное. Скажем так, я знаю, что у меня предощущение. Я знаю, что сейчас совершу колоссальную ошибку, но не могу себя остановить. Такое ощущение, будто мое будущее «я» смотрит, как я лажаю, но смирилось с неизбежностью этого момента.
– П… постой, – говорю я слабо, но она меня не слышит. Ее мозг гениален, и она едва осознает мое присутствие. Она видит себя первопроходцем, и ее мозг прокручивает вероятности с непостижимой скоростью.
ПОСТОЙ!
Она вскрикивает и падает на колени. Я причинил ей боль. Она оборачивается и пристально смотрит на меня в угасающем свете.
– Что ты со мной сделал, Кааро? Ты был у меня в голове?
– Я…
– Я чувствовала весь день, как что-то копошится где-то на краю сознания. Это был ты, – говорит она, медленно поднимаясь. Ее первая реакция – любопытство. Она даже не рассердилась. Ей интересна биология этого феномена. Я – образец.
Нас прерывает яркий лаймово-зеленый свет, прорезающий сумерки, он столбом поднимается впереди, сопровождаемый возгласами собравшихся людей. В высоту не меньше тридцати метров, толстый, как дерево ироко, с округлым навершием, словно гигантская спичка. Он издает гул, что-то вроде электрической вибрации, и я чувствую затылком резонанс, как будто он что-то активирует.
– А это еще что? – говорит Ойин Да, на минуту позабыв о моем вторжении в ее мысли.
Когда первая слепота проходит, я вижу, что таких световых столбов несколько, может, четыре. Группы людей перестают петь и поднимаются в молчании, шагая к свету. Ойин Да движется вместе с ними, и я ощущаю ее нетерпение. Она хочет побежать, но чувство предосторожности сдерживает ее.
– По-твоему, это разумно? – спрашиваю я. Мне совсем не любопытно. Я не исследователь. Когда я вижу то, чего не понимаю, я бегу в обратном направлении, как любой порядочный живой организм. По моему мнению, это просто хорошая стратегия выживания. Я замечаю, что чувствую себя лучше. Голова больше не болит, и ноги не подгибаются.
Я вижу мальчика девяти-десяти лет, который до этого хромал. На моих глазах он выпрямляется и шагает к свету. Ойин Да делает фотографии каким-то карманным устройством. Оно похоже на смартфон, но наверняка доработано. Чем ближе мы подходим к свету, тем более здоровыми выглядят деревья и трава. Собравшиеся люди, похоже, тоже снимают все на телефоны. Никто не кашляет.
– Здесь происходит исцеление, – говорю я.
– Согласна. Давай подойдем ближе к…
– Здравствуйте, – говорит кто-то за нашими спинами.
Мужчина стоит в метре позади нас, вытянув руки по швам, выражение лица доброжелательное. Он чернокожий, но оттенок кажется искусственным, как у человека, который отбеливал кожу средствами низкого качества. Кожа у него светло-коричневая, но кажется покрашенной. Он одет в комбинезон, похоже, с чужого плеча, потому что он слишком большой, сидит на нем мешковато, и длинные штанины закатаны. На мужчине нет ни рубашки, ни обуви, никакой другой одежды или украшений. Его ногти обгрызены до кожи. Это единственный человек, который выказывает к нам какой-то интерес.
– Кто вы? – спрашивает Ойин Да.
Не задумываясь, я встаю между ней и незнакомцем, и он, по всей видимости, переносит внимание на меня. Я улавливаю, что Ойин Да недовольна моим поступком, видя в этом сексизм. Защищать девушку – сексизм? Правда?
– О, с тобой квантовый экстраполятор. Как интересно, – говорит мужчина. – Меня зовут Энтони. Звали. Зовут. Я не знаю. Я все еще Энтони?
– Что такое квантовый экстраполятор? – спрашиваю я.
– Это ты, – говорит Энтони. Он, кажется, забавляется и не угрожает нам. Он смотрит на меня так, словно я интересный образчик насекомого, в точности как делала Ойин Да. Мыслей от него не исходит. Он или на самом деле не здесь, или невосприимчив к моим способностям.
– Если вы не Энтони, то кто? – спрашивает Ойин Да. – Что вы такое?
– Я космический захватчик, – говорит Энтони. – Ваш вид зовет меня Полынью.
Глава двадцать седьмая. Роузуотер: 2066
Снаружи квартиры толпа из двадцати семи человек. Я чувствую, что думают они и Лорна, которая намерена отомстить за своего возлюбленного. Даже умерев, Клемент все еще пакостит мне. Толпу не волнуем ни я, ни Лорна. Они думают о насилии, которое могут совершить, о боли, которую могут причинить без последствий. Такова ментальность толпы, приостановка любого хрупкого общественного договора, который сейчас существует. Одобренная жестокость. Если ты убьешь кого-нибудь в рамках действий толпы, тебе отпускается грех. Это было не убийство, мы все это сделали.
Я испытываю боль. Кажется, что болит каждая частичка тела, а легкие больше не могут перерабатывать воздух. Вдыхать его больно. Повреждены не только ребра, саднит вся внутренняя поверхность легких. Словно эктоплазма, выходя, содрала слой моих внутренностей.
Я остаюсь прямо у входа в квартиру Клемента, едва скрытый от взглядов толпы, но в контакте с воздухом, чтобы ксеноформы могли соединить меня с ксеносферой.
Раньше я делал это только с одним человеком за раз.
Я внутри каждого из них. Мужчины, который превратил свою квартиру в боксерский клуб. У него там прикованы реаниматы, на которых его бойцы тренируются. Боксерские груши – это не то. Чтобы стать настоящими бойцами, вы должны узнать, каково это, когда ваш голый кулак врезается в человеческое мясо и кость. Женщины, которая спит со своим зятем и не стыдится этого. Парня, чья девушка пропала месяц назад, главного подозреваемого в ее убийстве, хотя, судя по его мыслям, он невиновен. Реконструированного секс-работника с двумя фаллосами, за которые он надеялся брать со своих клиентов вдвое больше, но вместо этого вызывает у них отвращение.
Всех их: святых, грешников и тех, кто между – я вбираю в свой разум и посылаю им общий сигнал. Когда я выйду из квартиры, солнечный свет упадет на меня и отразится. Этот отраженный свет попадет на сетчатки смотрящих. Клетки сетчаток трансформируют фотоны света в электрическую энергию, в сигналы для мозга. Если мозг воспримет их корректно, люди меня увидят.
Я приказываю мозгам всех этих милых людей не замечать сигнал. В сущности, я буду невидим. Мысли некоторых их них полны злобы и мелкого раздражения, которые причиняют боль, проходя через меня. Я блокирую это дерьмо.
Я иду.
Я вижу их, с каким нетерпением они ждут меня. Но не видят. Лорна тянет шею и вращает плечами, готовясь к драке. Они держат камни, доски и железные прутья. Я через это уже проходил, и дежавю заставляет нервничать. Я плыву через бассейн с кислотой, через поток яда. Я миную первый лестничный пролет, второй, двенадцатый, переступаю через обдолбанного мальчишку, спускаюсь на первый этаж. Они смотрят вверх и ждут меня. Я иду через двор, лавируя между ними. Чувствую запах их пота, их едкую жажду крови, слышу их тяжелое дыхание. Я чувствую себя словно под кайфом. Так много разумов, так много мыслей. Если бы не угроза жизни, я наслаждался бы этим. Между мной и выходом остается четыре человека.
Потом я кашляю. Кашель вырывается из меня, как вылупившийся паразит, слишком неожиданно, чтобы его подавить. Это сбивает концентрацию.
Меня замечают.
Я не столько утрачиваю контроль, сколько он сам выскальзывает, уплывает из рук. Я теряю их всех. Они моментально видят меня. Поначалу из-за шока никто ничего не делает. Они таращатся, я таращусь. В эти несколько секунд я прикидываю, стоит ли бежать. Ближайший ко мне человек вскрикивает, и я слышу замах, свист в воздухе. Удар, и боль распускается бутоном, расходится от виска по всему телу. Я сворачиваюсь, как многоножка, ожидая продолжения.
Продолжения нет. Вместо этого дует сухой, горячий ветер, завывающий волком. Я открываю глаза и не верю тому, что вижу. Я окружен цилиндром огня. Я встаю. С виска стекает кровь, меня шатает.
– Я – свет. Я – пламя. Я – тот, кто сияет. Никто не смеет обижать тех, кого я люблю.
А-атлично. Это галлюцинация.
Лайи взмывает в небо, и какое-то беспламенное завихрение отрывает меня от земли и увлекает за ним. Я вспоминаю, как держался за пузырника, который был у мужа Аминат. Вижу ноги Лайи. Он сгибает и отталкивается ими, как будто плывет. Он босой и обнаженный. То тут, то там на его коже вспыхивает огонь, но это только слабые намеки на благопристойность. Его член свободно болтается. Потом мир переворачивается вверх тормашками, и я теряю Лайи из виду. Я вращаюсь.
Слышу его голос, то нарастающий, то слабеющий:
– Прости, Кааро, но я сжег одежду, которую ты мне одолжил.
Болтанка успокаивается, я медленно планирую вниз и мягко приземляюсь. Я не знаю, где мы и как далеко улетели от дома Клемента. Мы на плоской бетонной крыше. Обнаженный Лайи стоит передо мной и больше не пылает. Я снимаю рубашку и отдаю ему.
– Знаешь, нас арестуют за гомосексуализм, – говорю я.
Он пожимает плечами:
– Спасибо за все спички.
– Спички?
– Я сказал «вещички».
– Правда? А мне послышалось другое.
Порыв ветра чуть не сбивает меня с ног. Здание, должно быть, высокое, потому что других крыш я не вижу. Только облака да синее небо. Искорки игриво вспыхивают на коже Лайи, но гаснут. Крыша безлика, за исключением утыкающейся в небо башенки да спутниковых тарелок, прилепившихся как ракушки. Поначалу я чувствую прилив сил, но это только возбуждение. Я все еще болен.
– Я чувствую себя глупо, когда это спрашиваю, но – ты ангел?
Он смеется:
– Моя сестра рассказала тебе. Это хорошо. Значит, ты ей, должно быть, очень нравишься. Мне говорили, что это семейная тайна.
– Это объясняет и цепь, и огнетушители, и почему тебя не выпускают.