органы (и именно тогда осознаю, что Энтони Салермо все это время кричит. Это прекращается, когда я вынимаю его легкие). Щитовидная железа, тимус, сердце, кишечник, поджелудочная железа, печень, почки. Мозг. С мозгом приходится повозиться.
Я создаю тоненькие нити из нервной ткани и соединяюсь с его нервной системой, с корой головного мозга, которая отвечает за высшую нервную деятельность, миндалиной и гиппокампом для простейших функций и со спинным мозгом, мозжечком и средним мозгом для автоматических функций.
Разобрав Энтони Салермо на части, я снова собираю его, до известной степени. Он – моя сердцевина. Я запечатлел его ДНК. Я даже отрастил себе мозг, просто для забавы. У меня нет центральной нервной системы. Мое мышление – модульное. Люди думают, что могут убить меня, уничтожив мозг, но это, конечно же, не так. Полезно осознавать, что они хотят меня уничтожить.
Я создаю органические дубликаты Энтони и помещаю внутрь них часть своего сознания. Я отправляю эти дубликаты в мир, на Землю, чтобы собирать информацию и общаться с людьми. Я наслаждаюсь этим. Не все люди желают мне смерти. Многие из них на самом деле довольно приятные.
Пока это происходит, я исследую разум Энтони Салермо. Его генетический материал обитал в Лондоне всего два века. До этого он был на Апеннинском полуострове. Он был пойман/заперт в Лондоне, когда я прибыл.
Я…
Я выхожу из транса.
– Я закончил, – говорю я. Выбираясь из кресла, испытываю легкое головокружение, но оно проходит.
– Почему, Кааро? – спрашивает голос, возможно, бородача.
– Просто закончил. Оставьте меня в покое. – Я покидаю комнату.
На самом деле я почувствовал, что тону, что рискую своей личностью. Я заставил себя выйти из транса.
Я не пожертвую и частью себя ради О45. Пусть идут нахер.
Еще несколько дней потом у меня болит голова, а кошмары о том, как меня заживо анатомирует Полынь, снятся несколько месяцев. Проснувшись, я обычно думаю, что я – Энтони Салермо.
Но я – не он. Я – Кааро.
Глава двадцать девятая. Роузуотер, Утопия-сити: 2066
Я двигаюсь.
Я на неудобной платформе, и меня везут. Каталка. Над головой проплывают огни.
Лайи говорит:
– Я и не знал, что у тебя есть такие влиятельные друзья.
Я снаружи, возле купола, рядом с Утопия-сити. Вокруг небольшая толпа. Мне слышны их мысли, их удивление. Примерно шестьдесят человек молятся, чтобы защититься от проклятий. Купол, как обычно, светится, но на нем уже формируется темное пятно, и я чувствую, что ветер переменился. Я ощущаю надежду людей Роузуотера, когда Энтони, Лайи и я приближаемся к Утопия-сити. Что это за неожиданное открытие? Будет ли исцеление? Будут ли нас теперь лечить чаще, чем раз в год? Что будет с моей подагрой? Кто эти люди?
– Здесь я остановлюсь, друг мой, – говорит Лайи. Он не входит в отверстие. Чуть приподнимает руки, чтобы помахать мне. Впервые с тех пор, как я его знаю, Лайи выглядит неуверенно. Энтони, кажется, не удивлен. Интересно почему. Какие табу не дают Лайи войти в рай?
– Спасибо, – говорю я. Даже я слышу свою неуверенность.
– Постарайся вернуться к моей сестре, – говорит он.
Отверстие закрывается в тот момент, когда я ощущаю прилив сил. Я сажусь, а Энтони продолжает толкать каталку. Он улыбается. Я чувствую, как здоровье расходится по мне, будто наркотик. Чувствую воздух в легких и сокращения мышц.
– Теперь я могу идти, – говорю я. Соскальзываю и приземляюсь на что-то бархатистое. Это мох или что-то похожее.
Я в Утопия-сити. Когда я впервые попал сюда, это был не более чем палаточный городок с несколькими десятками жителей, и даже этому угрожало федеральное правительство. Воздух здесь свежий и приятный, хотя ветра нет. В нем парят пятнышки, похожие на пыль или пыльцу, но другие. Они чуть светятся. Я оглядываюсь по сторонам. Чувствую себя здоровее с каждой минутой и ощущаю ксеноформы в своем организме, в своих легких. Купол выше, чем я думал, чуть ли не шестьдесят метров. В вышине кувыркаются дикие пузырники. Когда они касаются купола, сыплются искры. Здесь только тропки, никаких дорог, ничего, что резало бы глаза, хотя прямые линии есть. По бокам от тропок изображения: божества йоруба, ориша [42], Обатала [43], Ифа, Йеманжа и прочие. Они выполнены из кости и дерева, а высотой – в два человеческих роста. Огромная деревянная панель, которую, кажется, поддерживают лианы, покрыта идеограммами нсибиди.
Тропки ведут в лабиринт, огражденный деревьями, некоторые из них зеленеют, хотя сейчас не сезон, некоторые – вечнозеленые, многие родом не с нигерийских берегов. Основные запахи – цветочный и растительный. Я вспоминаю, что одежда Энтони сделана из целлюлозы.
Я поджимаю пальцы ног, закапываясь в мох. Я чувствую, что счастлив, я радоваться должен. Я чувствую, что ксеносфера открыта для меня.
– Осторожнее, – говорит Энтони. – Ты никогда…
Слишком поздно; я подсоединился. Поток информации ошеломляет, и кажется, будто я расстался со своим телом. Я чувствую, как ксеноформы покидают купол и возвращаются с информацией о погоде, о людях снаружи, о кислотности почвы, о растениях и животных. Я чувствую людей внутри, которые, кажется, все связаны друг с другом. Семьи, отдельные особи, играющие дети, трахающиеся парочки. Половой акт я застаю в самом его финале, и мой пенис твердеет и извергается. Я чувствую гомункулов, которые невообразимо размножились и живут, как дикие кошки, среди людей, которые благодаря ксеноформам неуязвимы для нейротоксина.
Я чувствую людей, заключенных в тюрьму. Тюрьму? Да, здесь есть тюрьма, и те, кто совершает преступления. Люди живут в стручках растений, или в домах, построенных из дерева, камня и костей Полыни, или под открытым небом. Температура всегда умеренная. Есть и техника, и несколько ганглиев идут вдоль внутренней поверхности купола. Электрические элементали резвятся вместе с пузырниками.
Я чувствую и саму Полынь, не посредника-Энтони, а того левиафана, что угнездился в Земле и растит над собой город, защищая его, питая. Ее размеры – для меня сюрприз. Сам город – словно прыщик на ее теле. Она простирается дальше, чем я мог представить.
Лиджад слился с этим местом, люди перемешались, интегрировались, их и не отличишь. Здесь и здоровенная кустарная машина, с помощью которой Ойин Да путешествует во времени и пространстве, стоит и гудит себе. Что-то во мне сжимается, когда я ее вспоминаю.
Внешний вид купола не однороден. На внутренней стороне есть глифы, письмена на незнакомом языке, неизвестной культуры. Мне неизвестной, по крайней мере. Идеограммы чередуются с изображениями. Они не статичны. Они движутся, иногда прокручиваются, иногда исчезают. Они одновременно прекрасны и нелепы, но при этом странно успокаивают. Купол не пропускает свет. Он производит собственное освещение, и я чувствую потрескивание энергии. Это мне не чуждо. Оно кажется знакомым. Я часть этого. Я был ею долгое время.
Я вижу людей, мужчин и женщин в одежде из целлюлозы, одни фасоны экспериментальные, другие вышли из моды несколько десятилетий назад. Тут и там тела обнажены, по коже скользят живые татуировки. Некоторые отрываются от своих занятий и улыбаются; они улыбаются, потому что знают, что я их изучаю. Одну женщину забавляет и возбуждает мой оргазм. Она получает информацию из ксеносферы. Она хочет, чтобы я прочитал текст на ее коже, это оказывается что-то из «Интерпретаторов» Шойинки [44]. Почитав какое-то время, я покидаю ее. Я не могу разобраться в тех непростых чувствах, которые это вызывает. Обычно, когда я считываю людей, они, в свою очередь, не считывают меня, и теперь я чувствую себя беззащитным.
Здесь есть станции, места, где можно получить дозу спор, в которых закодирована информация из мира за пределами купола. Звучит музыка, иногда из записывающих устройств, а иногда – передается прямо из воспоминаний утопийцев в сенсорную зону коры моего мозга. Здесь есть и свои композиторы, и фрагменты их работ тревожат и нарушают мою гармонию.
Вот монумент, построенный из мертвых кибернаблюдателей, их плоть сгнила или растворилась в кислоте, механизмы сплавились в единое целое. Изучая его, я узнаю его историю. КН, подлетающие близко к куполу, уничтожаются током и поглощаются. Рядом – музей оружия, все вооружение, уничтоженное или полученное при попытках нигерийского правительства пробраться внутрь. Танки, РПГ, пистолеты, пулеметы Гатлинга.
Через каждые несколько ярдов попадаются холмики затвердевшей плоти, опухоли, экструзии Полыни, изолирующие токсины, которые не смогли нейтрализовать ксеноформы. Опухоли безопасны, но мне не верилось, что есть вещества, которые Полынь не может сделать безвредными и переработать. Это не добавляет ясности.
Я двигаюсь вдоль ганглия, спускаюсь, и элементали следуют за мной. Они приветливы, любопытны и дружелюбны. В потоке нейротрансмиссии водятся мысленные паразиты, которых элементали ловят и поглощают. У меня снова ощущение, что Полынь занимает больше места, чем мне изначально казалось. Она простирается за пределы купола, за границы Роузуотера. Она глубже, чем была в мой первый визит. И она не неподвижна. Она движется вместе с земной корой и перемещением тектонических плит. Она словно клещ, впившийся в Землю. Вдоль ганглия я подбираюсь к тому, что кажется мне мозгом Полыни, но, к моему удивлению, он не выполняет главную функцию. Ни великих мыслей, ни исходящих приказов. И я об этом знал.
– Она не похожа на нас, Кааро, – говорит Энтони. – Она отрастила мозг, чтобы быть как я, но она в нем не нуждается и не использует его. Я – переводчик и дешифровщик.
После этих слов я выныриваю на поверхность. Стою у каталки, а Энтони – передо мной.
– Это будет неприятно, – говорит он.
Он просто стоит на месте, но я знаю, что он что-то делает. Я чувствую это, словно тону в обратной перемотке. Эктоплазма поднимается из легких мне в горло, и какое-то время я не могу дышать. Она не выходит наружу одним быстрым рывком. Она плавно протискивается, обдирая мне дыхательные пути, однако выходит целиком. В конечном виде она похожа скорее не на облако, а на летающий кусок желе, чуть прозрачный и время от времени выбрасывающий псевдоподии. Энтони погружает руку в студенистую массу.