Молара внутри – везде в ксеносфере, устрашающее создание, расправившее черно-синие крылья бабочки, устремляя свою ярость на меня и на Энтони.
Что ты делаешь? Это тебя не касается, говорит она.
Улетай, говорит Энтони.
Это нужно обсудить. Ты не можешь просто…
Улетай, говорит Энтони.
Его слова кажутся лишенными эмоций, но я чувствую, что Молара улавливает в них угрозу и исчезает.
Я кашляю, но в остальном я в порядке.
– Что теперь? – спрашиваю я. – Ты прикажешь ей уйти?
– Я не могу просто приказать этим ксеноформам уйти. Мы не все одинаковые. Мы похожи, но не всегда соглашаемся, не всегда даже говорим на одном языке.
– Это безумие. Разве вы не с одной планеты?
– Ты говоришь на банту?
– Нет.
– На польском?
– Нет.
– А ты с одной планеты с теми, кто говорит?
– Не в бровь, а в глаз.
– Нам придется договариваться.
– О человечестве?
– О тебе. Человечество уже потеряно.
– В смысле? Мир все еще…
– Посмотри на меня. Это тело на сто процентов чужое, и единственное, что осталось от человека по имени Энтони, – это особый электрический паттерн моего мозга, и даже он переплетен с Полынью. Если тело умирает, я просто создаю новое. У некоторых местных жителей процент ксеноформ в организме колеблется от десяти до сорока, потому что их внутренние органы, или конечности, или какие-то части тела были постепенно заменены. Это происходит не только здесь. В конечном итоге тела будут заменены, а истинные наследники захватят мозги. Кааро, человечеству конец. Это лишь дело времени, а мы очень терпеливы.
– Я думал, ты на нашей стороне.
Энтони разводит руки в стороны, а потом роняет их.
– Некоторые из вас останутся жить.
– Ты мой должник.
– Поэтому ты останешься жить, Кааро.
Я не храбрец и не герой. Полагаю, трусость в людях развилась, чтобы они выжили. Кто-то должен драться, кто-то должен бояться и спасаться бегством. Я хочу выжить и хочу снова увидеть Аминат.
– Выпусти меня, – говорю я.
– Кааро…
– Выпусти меня из этого ебаного купола прямо сейчас. Выпусти меня. Выпусти меня!
Лайи не ожидает моего возвращения в Роузуотер. Маленькая толпа из пятнадцати – двадцати человек таращится на меня, словно я Люцифер, низвергнутый с небес. В их глазах – голод. Они срываются с места и набрасываются на меня. Я дергаюсь и собираюсь защищаться, но понимаю, что они хотят исцеления. Они трогают меня, тянут меня, слизывают мой пот, умоляют меня.
– Я не могу вам помочь! Я не целитель, – говорю я, но, возможно, это неправда, ведь ксеносфера сообщает мне, что у мужчины только что растворился желчный камень.
Я не тот, кем был. Я смотрю на купол не так, как прежде. Теперь это чирей, нарыв, раздувшийся от гноя, затаившийся, ждущий своего часа. Я не знаю, чего мне стоило мое выздоровление. Сколько родных клеток заменили ксеноформы? Десять, пятнадцать процентов? Насколько я человек? Люди, касающиеся меня, и те, кто стоит поодаль, видятся мне мертвецами. Они завоеваны и убиты пришельцами, они ходят и носят внутри собственную смерть и даже не знают об этом. Я перестаю сопротивляться. Одежда из целлюлозы, которую дал мне Энтони, разорвана, но они все прибывают.
«Emi! Emi!» – повторяют они. Меня, меня, меня. А может, это слово, обозначающее духа, искаженное криками. Может, если достаточно много их исцелится, то ксеноформ станет меньше. Но себя не обманешь.
Я знаю, что вместо исцеления я закладываю в этих людей их собственное уничтожение. Я – Тифозная Мэри, нулевой пациент, Всадник на бледном коне.
Возможно, человечество это заслужило.
Так вот, этот чувак, этот титан, Прометей, похищает огонь у богов и отдает его людям. Как его наказывают?
Приковывают к скале, и Зевс в облике орла каждый день клюет его печень. Поскольку Прометей – титан, печенка за ночь отрастает обратно, и орел сжирает ее по новой. Это продолжается веками, пока не приходит Геракл и не убивает этого гребаного орла – офигеть какой фрейдистский жест, учитывая, что Зевс – его папаша, но это не важно.
Я знал эту историю с юных лет.
Я думал о Шесане Уильямсе, пойманном в ловушку ксеносферы, где его пожирают пузырники, потом он возрождается, и его пожирают опять. Я явно имел в виду Прометея, изобретая эту казнь. Теперь, однако, меня терзает чувство вины.
Не мое это дело – осуществлять возмездие, и бросать первый камень, и все прочее дерьмо.
Я вижу его. Вижу пузырников, рвущих его нейроплоть, что еще больнее. Вижу текущую кровь. Вижу, как твари собачатся. В его живот погрузилась голова, выедающая внутренности. Он кричит, не переставая. Это не приносит мне удовлетворения.
В жопу. Я прогоняю пузырников.
Ничего не меняется.
Что?
Я пробую снова. Никакого эффекта. Думаю, образы, которые я оставил в голове у Шесана, были там так долго, что его мозг воспринял их как реальные. Если он думает, что они настоящие, мое вмешательство бесполезно. Замечательно. У меня не раз бывали хреновые идейки, и эта – прямо классика.
Пузырники замечают меня, и парочка отделяется от остальных, чтобы напасть. Я щелкаю клювом и издаю зловещий крик. Их это не пугает. Я выпускаю когти на передних и задних лапах и взмахиваю крыльями, чтобы набрать высоту. Они следуют за мной, но я лучше маневрирую. Я бью их, разрывая спинные газовые мешки. Один кусает меня за лапу. Я неправильно подошел к делу. Я стряхиваю его, взлетаю выше и бью крыльями, пока не поднимаю мощный ветер. Он уносит всех пузырников, оставляя только перепуганного Шесана Уильямса. Я спускаюсь и встаю перед его окровавленным ментальным образом. Он дрожит, но не убегает.
– Шесан Уильямс, ты узнаешь меня? – спрашиваю я.
Он качает головой, но потом задумывается.
– Ты трахаешься с моей женой, – говорит он.
Я бью его по лицу, но когти я уже втянул, поэтому не раню его. Уильямс падает на одно колено, потом встает. Я слышу шорох приближающихся пузырников. Они смелеют и окружают нас. – Заставь их исчезнуть, – говорю я.
– Я не могу.
– Можешь. Это все ты. Я к этому отношения не имею.
– Врешь.
– Хорошо. Оставайся тут, и пусть тебя жрут заживо снова и снова.
– Ты можешь забрать меня с собой? – спрашивает он голосом, полным надежды.
– Зависит от твоего тела, Шесан. Оно слишком повреждено. Если ты не выйдешь из комы, я тебе помочь не смогу. Тебе есть что передать семье?
Он на секунду задумывается.
– Скажи: мне жаль, что я причинял им боль. О выбранной жизни я не жалею. Видит Бог, они от этого только выиграли. Аминат от этого выиграла, а потом всадила мне нож в спину.
– Что ты имеешь в виду?
– Она тебе не сказала? – он начинает смеяться, а пузырники приближаются и начинают кусать его.
– Что не сказала?
– Она коп под прикрытием.
Двадцать четыре часа спустя я подаю рапорт Бадмосу, главе подотдела О45. Впервые с тех пор, как на них работаю, я набираю описание всего, что произошло: болезнь сенситивов, Молара, Полынь, Бола, ксеносфера, роль Утопия-сити и то, что рассказал Энтони. Где могу, вспоминаю дословно. Добавляю контекст и собственные догадки. Это лучшая работа, какую я только доверял бумаге. Я ожидаю, что она подтолкнет департамент к действию. Этого не случается.
Бадмос кивает, издает поощрительные звуки, означающие, что я молодец, и откладывает зашифрованный носитель в сторону. Я знаю, что его сдадут в архив и потеряют. Он предостерегает меня, чтобы я не делился своими впечатлениями больше ни с кем, и намекает, чтобы я не покидал город. Нет, я не могу увидеться с боссом, но мое сообщение передадут. Я скучаю по Феми. Я знаю, что если бы она была здесь, она устроила бы мне встречу напрямую. Эурохен, должно быть, слишком занят тем, что подлизывается к политикам.
Мне кажется, что им уже известно то, о чем я рассказал. Еще они не хотят, чтобы я участвовал в принятии решения. Они мне не доверяют. Они никогда полностью не доверяли сенситивам, но дело не только в этом. Во мне видят агента захватчиков из-за того, что я ношу в себе и что могу сделать. Мне не позволяют даже продолжить допрос. Глава подотдела слишком уж небрежно отмахивается от этого дела и от меня.
Аминат возвращается через неделю. Мой телефон получает запрос на отслеживание, и я вижу ее идентификатор. Я даю разрешение, и мое сердце колотится от ожидания и возмущения. Я сижу на крыше невысокого дома с видом на Йеманжу. Это заброшенный парк. Я только что закончил разговаривать по телефону, когда почувствовал запах ее духов.
– С кем разговаривал? – спрашивает она. – Новая подружка?
– Можно и так сказать. Я могу получить новую работу в Национальной научно-исследовательской лаборатории.
Она садится рядом, прижимается к моему плечу и смотрит на реку. Какой-то несчастный балбес пытается ловить рыбу в вязком потоке. Ничего он не поймает, кроме мутантов да болячек.
Аминат выглядит прекрасно, на ней узкие джинсы, демонстрирующие ее сильные ноги, но я чувствую в ней усталость, а ее левое запястье в гипсовой повязке.
– Ты в порядке?
– Да.
– Расскажешь, куда пропадала? – спрашиваю я.
Она качает головой.
– Ты меня все еще любишь?
Она кивает.
– Кто-то другой был?
Она легонько меня толкает. Я качаюсь обратно, словно маятник.
Мы сидим в вечернем свете, смотрим на глупого рыбачка и молча любим друг друга.
Глава тридцатая. Роузуотер: 2055
Возвращение к жизни кажется знакомым, и только спустя секунду я понимаю почему. Заглянув в голову Энтони, я получил его воспоминания, а он возвращался уже много раз. Я чувствую, как чужие клетки заменяют мои порванные кровеносные сосуды, восстанавливают поврежденное ударом сердце, скрепляют заново кости, сшивают мышцы, подкожные ткани и наконец кожу. Возвращается слух, и мир заполняется стрельбой. Веки кажутся набитыми песком, но я все равно их поднимаю. Я на треть засыпан землей, и на лице у меня песок. Земля влажная. Я смотрю на свою грудь. Одежда порвана, но шрама на коже нет. Вдобавок к выстрелам, грохочет еще и гром. Землю, кажется, трясет, но, может, это кружится голова.