После того как я даю подписку о неразглашении, Джек препоручает меня своей секретарше – Лоре Асико. Сначала я решаю, что она из механистов. Тогда я еще не знал об отношении механистов к этой войне. Теперь знаю, но об этом – позже.
Оказывается, ее история мне интересна. Первые несколько часов, которые мы проводим вместе, головокружительны, потому что Лора снабжает меня тем, что называет контекстуальными фактами. Среди них, например, масса зерна, еженедельно потребляемого в Роузуотере, и объем оставшейся питьевой воды, и предположительные коэффициенты выживаемости с точностью до четырех знаков после запятой, к которым прилагаются доверительные интервалы и P-значения. У нее определенно эйдетическая память. Ее контекстуальные факты – это нечеловеческий объем данных, которые она знает наизусть. Когда я прошу ее что-то повторить, она повторяет дословно.
Я требую перерыва и, сидя на диване и созерцая картину, на которой гибискус подвергается нападению мухи, задремываю. Не знаю, в отходняке от травки дело или в сенсорной перегрузке. Так или иначе я оказываюсь во дворе особняка, и на этот раз вокруг меня падают бомбы. Я знаю, что сплю, но не могу проснуться, а между тем зажигательные снаряды поглощают кислород и пожирают все вокруг меня. Потом я замечаю летающее… существо; я знаю, как оно называется, но вспомнить не могу. Гибрид орла и льва. Оно приземляется передо мной. В клюве у него изодранные останки какого-то растения.
– Ты кто? – спрашивает зверь.
Я не отвечаю. Каждого йоруба в детстве учат остерегаться созданий, которых встречаешь во сне. Не отвечай им, не говори им, как тебя зовут, и – во имя Олодумаре – не говори, как зовут твою мать. В мире духов йоруба твое имя в сочетании с именем матери – это твой опознавательный знак.
Зверь подходит ближе и роняет листья к моим ногам.
– Ешь.
Вот этого я точно делать не буду. Все знают, если поешь во сне – умрешь наяву.
– Ладно, как хочешь, – говорит зверь и клюет меня в левую икру. Пока он пробует мою кровь на вкус, я вдруг осознаю собственную наготу. – Ах да, ты тот писатель. Прости. Я тут немножко занят, найти Энтони оказалось сложнее, чем я думал. Можешь просыпаться.
– Что?
– Уолтер, – говорит Лора. Я открываю глаза.
– Привет.
– Вы метались во сне.
– Я просто глаза прикрыл.
Грифон. Вот как он назывался. С чего это мне приснился грифон?
– Как ты познакомилась с мэром? – спрашиваю я.
– Моя биография значения не имеет. Вам нужно знать только, что я приехала с ним из Лагоса, потому что верю в него и в то, что он делает для Роузуотера.
– Значит, ты из Лагоса?
– Я этого не говорила.
Она привлекательна, но не так, как, скажем, Ханна Жак, которую каждую неделю обсуждают в светской хронике. Лора, заключаю я, идеально симметрична. Ее левая и правая половины зеркально отражают друг друга и, на мой вкус, весьма симпатичны. На лице ее вечно пытливое выражение, а глаза серьезные, умные, чуть более светлого, чем обычно бывает, карего цвета. Она избегает говорить о себе, и в конце концов я просто спрашиваю номер ее телефона.
– Зачем? – Она, кажется, искренне удивлена.
– Я хотел бы тебе позвонить.
– Зачем вам мне звонить?
– Чтобы мы смогли прогуляться и выпить водки, пока еще живы. Если не хочешь говорить о себе, можем поговорить обо мне. Это моя излюбленная тема.
– Я уже все о вас знаю. Я изучала вашу биографию.
Я качаю головой.
– Всего ты обо мне не знаешь. Ты танцуешь?
– Я знаю, как это делается.
– Хорошо. Хорошо.
– Мы можем вернуться к обсуждению необходимой вам информации?
Она бичует мой мозг своими данными, а когда день заканчивается, я лежу на том же самом диване, пытаясь заснуть под звуки далеких взрывов, напоминающие гром. Из-за этого ночь кажется долгой, а тьма без лунного и звездного света наводит на мысли о том, что я спустился в страну мертвых. Я считаю овец – буквально воображаю себе овец, которые проносятся перед моим внутренним взором, удирая от клекочущего грифона. Их я и считаю. А потом сбиваюсь со счета. Спорю с самим собой, начать мне сначала или выбрать случайное число и танцевать от него.
Будит меня Лора. Она говорит, что я очень удачно присоединился к ним именно сегодня, потому что Жак хочет, чтобы я стал свидетелем очень важного звонка. Все это очень таинственно.
На случай если вы вчера родились, вот как устроена энергетика Роузуотера: в первые дни, до того как он получил юридический статус, у жителей были генераторы, а кое-кто нелегально подключался к национальной энергосистеме – с переменным успехом. Процветало наглое воровство с помощью втихую протянутых кабелей. А еще был купол и два отростка инопланетянина – северная и южная ганглии. Или северный и южный? Неважно. В общем, это нервные окончания, – по крайней мере, так нам говорят. Они постоянно исторгали электрические разряды, и пришелец часто использовал их для защиты от незваных гостей. Прикоснувшиеся или просто приблизившиеся к ганглиям люди погибали. Когда Жак пришел к власти, он затеял целый ряд глобальных проектов, но первым его успехом было использование электричества, с помощью которого инопланетянин думал и оборонялся, в качестве источника энергии для города. Это стало возможным с изобретением инвертора Окампо. Но.
Пульт управления инверторами находится в руках федерального правительства, и президент выключил свет за несколько часов до первой бомбардировки Роузуотера. И теперь ганглии просто торчат, как гигантские члены или руки Санго, и казнят людей электричеством без всякой на то причины. О культах смерти, подбивающих своих членов плясать вокруг ганглиев, мы говорить не будем. Я никогда не видел ганглиев до того, как над ними поработал Окампо, но те, кто живет здесь дольше, говорят, что электрическая активность заметно понизилась. Может и так, а может, из-за того, что купол приходит в упадок, они ожидают, что и ганглии будут уже не те, что прежде.
Так или иначе мы сидим в темноте.
Поэтому новость о том, что нам предстоит разговор с Окампо, меня весьма радует.
Мы собираемся вокруг голопроектора в центре комнаты. Лора утихомиривает меня, приложив к закрытым губам указательный палец. На первом плане стоит Жак, сияние проектора ярко освещает его лицо и чуть тусклее – лица телохранителей и второй женщины из его свиты. Кто она? Когда я вхожу, она бросает на меня взгляд и тут же отворачивается. Все это больше напоминает спиритический сеанс, нежели сверхсовременную форму коммуникации.
Проектор пищит, и перед нами возникает Виктор Окампо, несколько уменьшенный, но добродушный и очкастый. Почему-то через левое плечо у него перекинут флаг Филиппин, а справа на груди нашит старый логотип NASA 1960-х годов. Из-за спины его слышен неразборчивый женский голос: жена, а может, дочь, – кто знает? Он говорит с нами со своей персональной космической станции. Да, он настолько богат. Китайцев это возмущало, и они хотели установить контроль за филиппинцем в космосе, но он вроде как притворился, что говорит только на тагальском, и запутал переговорщиков. Я слышал, что все документы на его станции написаны на тагальском. Ее работу и комфорт семьи Окампо обеспечивает экипаж из сорока человек. Никто не знает, сколько времени Виктор провел в космосе; ходят слухи про остеопороз.
– Господин мэр, – говорит Окампо.
– Пожалуйста, Виктор, зови меня Джеком. Сколько лет мы уже знакомы?
– Да, а еще ты подарил мне тот скотч столетней выдержки, верно?
– Было дело.
– Должен сказать, что ответить на твой вызов меня заставили не миллиарды, которые я заработал на роузуотерской сделке. Это сделали воспоминания о том скотче, льющемся мне в горло. Он был идеален.
– Возможно, у меня найдется еще, – говорит Джек. Я обращаю внимание на тембр его голоса. Он пытается задобрить Окампо.
– Мне жаль, Джек. Я знаю, почему ты мне звонишь, и хотел лично сказать, что не смогу тебе помочь.
– Виктор, у тебя есть доступ к инверторам?
Окампо страдальчески глядит на него.
– Ты можешь удаленно подключить нам электричество?
– Я могу, но доступ предоставлен мне только для обслуживания или ремонта, если в них возникнет нужда. Так работает бизнес, так продаются технологии. Тебе ли с мисс Лорой не знать.
– Виктор, нужда возникла. Устройства отключены. Разве включить их снова – не твой долг?
– Джек, с моей точки зрения и с точки зрения моих консолей, отключение было добровольным. У меня связаны руки. Я могу вмешаться только по просьбе клиента.
– Я прошу тебя…
– Клиент – не ты, Джек. Я просмотрел документы, точнее, моя жена их просмотрела и зачитала мне выдержки. Я работал на Роузуотер, но по заказу нигерийского правительства, а ты – не оно. Как я уже говорил, мне жаль.
Жак должен был об этом знать. Не могу представить, чтобы он связался с Окампо, не прочитав всех имеющих отношение к делу бумаг. Да и Лора должна была подготовиться. А значит, все это какой-то гамбит, притворство. Джек делает огорченное лицо и потирает левый висок кончиками пальцев. Он пытается изобразить, будто глубоко задумался, но я понимаю, что он знал, что скажет дальше, уже день или два назад.
– А что если… а что если произойдет утечка чертежей? – Неуверенности в голосе Джека ровно столько, чтобы вызвать симпатию.
– Инвертора? Ты шутишь? Это источник моего существования. Он запатентован.
– Нет, я говорю о пульте. Всего лишь о пульте.
– Ну…
Миссис Окампо врывается в плазменное поле, точно задернувшийся занавес.
– Этот разговор окончен.
Свет гаснет.
– А твой мальчик хорош, – говорю я Лоре.
Жак оказывается даже лучше, чем я думал, потому что через час на его приватный сервер неизвестно откуда прилетает файл «размером со скалу Олумо». Эксперты-технари начинают расшифровывать то, что, очевидно, окажется чертежами пульта и инструкциями по его сборке. Не представляю, сколько времени это займет и отыщутся ли вообще нужные профессионалы в истерзанном Роуз