Пэт. Пэт. «Мою дочь зовут Пэт». Патрисия? Пэйшенс? Может, она только его дочь, а не ее. С нижнего этажа доносится смех – звук, бесконечная нормальность которого разбивает ей сердце.
Алисса бьет себя по голове, и ее отражение делает то же самое. Может быть, у нее инсульт? Может, она заболела? Алисса открывает шкафчик с лекарствами. Болеутоляющие, тампоны, витамины, противозачаточные таблетки, выписанные на имя Алиссы Сатклифф. Сатклифф.
– Сатклифф, – произносит она. – Алисса Сатклифф.
Эта фамилия ей ни о чем не говорит.
Ингалятор от астмы, тюбик мази от ревматизма, противогрибковый крем, но ничего такого, что свидетельствовало бы о долгой болезни. Почему она помнит, для чего нужна вся эта хрень, но не помнит собственную фамилию, семью и жизнь? Алисса смахивает на пол лекарства с верхней полки и садится на крышку унитаза. Она слышит, как вдалеке хлопает дверь и заводится двигатель. В доме воцаряется тишина.
Алисса выглядывает в окно. За ним – утреннее солнце и подъездная дорожка. Вдаль по усаженной пальмами улице уносится бордовая машина. Все дома здесь – почти идентичные двухэтажные коттеджи. Зачем Пэт потребовалось ехать на день рождения в такую рань?
Алисса обыскивает шкафы, залезает под кровать, открывает незапертый сейф. Ее левое запястье легонько вибрирует. Алисса не пугается, она знает, что это телефон, знает, что это не настоящая вибрация, а электрическая стимуляция рецепторов вибрации, и означает она, что пришло письмо или сообщение. Почему она помнит все это, но не помнит самого важного? На гибком гипоаллергенном полимере под кожей ее предплечья загорается текст:
«Отдохни. Скоро буду дома. Целую».
«Мог бы и подписаться своим настоящим именем», – думает Алисса. В списке контактов он значится как Мистер Люблю-Не-Могу.
Она исследует дом. Заходит в спальню дочери, видит на стене постер «Ryot», группы, состоящей из одних девушек, которые вроде как частенько выходят на сцену топлес, но сосков не показывают, только изгиб груди. Как только сенсоры постера засекают чип РЧИД Алиссы, начинает играть музыка – этакий нео-панк. Алисса помнит, что такое панк.
– Стоп, – говорит она, и картинка на постере возвращается в исходное положение.
Когда Алисса входит в гостиную, голополе над центральным столом начинает показывать новости. Война между флотилиями опреснителей у берегов Лагоса подходит к концу. Короткий отрывок из интервью с первым писателем-суперзвездой Роузуотера Уолтером Танмолой. «Это интервью или разнос? Вы можете говорить, что автор мертв, но, спрашивается, что тогда я здесь делаю? Зачем вообще задавать мне вопросы о моих работах?» Вызванное глобальным потеплением ослабление высоких струйных течений, возможно, станет причиной регулярных снегопадов в регионах к югу от Сахары. Новые насекомые-кибернаблюдатели будут введены в эксплуатацию в течение следующих нескольких недель. Звезда Нолливуда[2] Крисп Окое пытался покончить с собой выстрелом в голову. Все так знакомо и одновременно чуждо.
Ее предплечье показывает температуру воздуха и сообщает, что вечером возможен дождь. Оно говорит ей, что сейчас девять часов пятьдесят девять минут, и предлагает несколько вариантов завтрака, основываясь на том, какая еда есть в доме. На коже Алиссы высвечивается дата и количество непрочитанных сообщений.
Диктор напоминает зрителям о близящемся показе документального фильма о космонавте Юрии Гагарине и о теориях заговора, связанных с его гибелью. В социальной рекламе Ханна Жак, жена мэра, просит обращаться с реаниматами достойно.
На улицу Алисса не выходит. Она не хочет столкнуться с соседями или потеряться. Она и так уже потеряна.
Алисса садится на диван и слышит щелчок кондиционера, меняющего настройки, чтобы ей было комфортнее.
Она видит другие фотографии своего мужа и, глядя на неоткрытые конверты, узнает, что его зовут Марк Сатклифф. Марк, Алисса и Пэт Сатклифф. Счастливое семейство.
Так она и сидит до тех пор, пока Марк не возвращается. Оказывается, он очень высокий – когда он стоит, это проще заметить. Шесть футов и три-четыре дюйма минимум.
– Как ты? – спрашивает он, обеспокоенно сдвинув брови.
– Мне нужно к врачу, – говорит Алисса.
Глава втораяАминат
Аминат приходит за двадцать минут до назначенной встречи – ей так удобнее. Успевать вовремя у нее не получается, а опаздывать она ненавидит. Она оставляет свой кейс в багажнике, а машину – на стоянке для посетителей, хоть и работает здесь. На табличке написано «Министерство сельского хозяйства, Убар». Большинство людей этому верит, и в здании есть несколько этажей, на которых действительно занимаются сельскохозяйственными нуждами нигерийцев, что в Роузуотере означает хранение обильно произрастающих пищевых продуктов на огромных складах, как с холодильниками, так и без них. Однако главная деятельность в этом здании происходит на подземных этажах, где расположился Отдел сорок пять.
На подходе к дверям здания Аминат отключает телефон, дважды нажав пальцем на предплечье. Секретарей внутри нет. Сейчас суббота, и сюда приходят лишь те, кто работает на О45. Аминат знает, что ее имплантат просканирован, и двери открываются перед ней, но она не встречает ни души. Единственный звук – это стук ее каблуков по гладкому полу. Она подходит к лифту, и он открывается. Внутри нет кнопок с номерами, лишь полированный металл и лампочка над головой. Играет музыка – какая-то переработка Марвина Гэя – и Аминат подпевает, пока спускается вниз.
Она поправляет костюм и вглядывается в искаженное отражение, проверяя макияж.
– Лифт скоро остановится, мисс Аригбеде, – сообщает бестелесный голос.
– Спасибо.
За открывшимися дверьми ее дожидается мужчина. Он вооружен автоматическим пистолетом, но ей улыбается и кивает, а потом указывает на двойные двери в конце небольшого коридора. Бейджа с именем он не носит, и Аминат задается вопросом, не для того ли это, чтобы он мог стрелять безо всяких последствий.
Двери ведут в исследовательскую лабораторию. Феми Алаагомеджи, начальница Аминат, уже там. Она одета в летнее платье вырвиглазной расцветки, однако Феми – из тех исключительно красивых людей, на которых что угодно смотрится хорошо. Где бы она ни оказалась, все будут пялиться только на Феми. Всегда.
– Ты рано, – говорит Феми. – Хорошо.
– Доброе утро, мэм.
– Как твой парень?
– Когда я уходила, играл в шахматы с компьютером, – отвечает Аминат. Это неправда, зато отбивает интерес.
Феми фыркает и вручает Аминат защитные очки.
Они в маленькой комнате с кучей мониторов, несколькими лаборантами и прозрачным экраном во всю стену. За экраном – пристегнутый ремнями к креслу мужчина. Кажется, будто он пришел на прием к стоматологу или вот-вот подвергнется шоковой терапии, но вид у него спокойный. Он одет в темно-синее трико и весь обклеен электродами. Вокруг роятся лаборанты: проверяют, настраивают, суетятся. Напротив мужчины стоит огромная машина с цилиндрическим выступом, нацеленным на него так, словно она должна сделать рентгеновский снимок. Задняя часть машины подключена к механизму побольше, а тот в свою очередь подсоединен к горизонтальному металлическому тору, уходящему куда-то вдаль. Людей вокруг него нет, и Аминат не может оценить его высоту.
– Знаешь, зачем я тебя сюда позвала? – спрашивает Феми.
– Это эксперимент по декаплингу? – предполагает Аминат.
– Да. Поскольку он связан с твоей работой, я подумала, что тебе будет интересно это увидеть.
Действительно. На протяжении десятилетий биосферу понемногу захватывал инопланетный вид – микроорганизм, получивший название ascomycetes xenosphericus. Возможно, у него существуют подвиды и вариации, но все их объединяет способность к трансформации и презрение к пределу Хейфлика. О45 выяснил, что эти ксеноформы постепенно захватывают человеческие тела, мимикрируя под их естественные клетки. Происходит это неспешно, и сама Аминат лишь на семь процентов инопланетянка. Она видела подопытных, у которых количество ксеноформ в организме превышало сорок процентов. Ее задача – найти химический способ борьбы с инопланетными клетками. Она знает, что над проблемой работают и другие – эта команда, например. Декаплинг – это теоретически возможное отделение ксеноформ от человеческих тканей. На практике устранить инопланетные клетки пока что не получилось.
Феми указывает Аминат на стул, но, поскольку сама начальница стоит, Аминат отказывается. Она замечает, что помимо фруктового аромата духов Феми других запахов в комнате нет. Даже запаха антисептика. Большой дисплей ведет обратный отсчет от сорока пяти секунд, а лаборанты заканчивают последние приготовления. Аминат косится на Феми, восхищаясь ее кожей, ее осанкой, ее самообладанием. Феми одного с ней роста, но живот у нее потолще, а мышцы не такие накачанные. Это несовершенство как будто делает Феми еще привлекательнее. Аминат знает, что в организме Феми Алаагомеджи всего два процента ксеноформ – один из самых низких показателей, зафиксированных среди взрослых. У новорожденных количество ксеноформ в организме установить невозможно, но под конец первого года жизни оно обычно поднимается до одного процента.
Десять секунд. Звучит сигнал, и лаборанты выбегают из изолированной комнаты, запирая в ней подопытного. Он потеет, хотя дисплей сообщает Аминат, что температура в камере всего двадцать два градуса по Цельсию. Глаза у него широко раскрыты, и Аминат готова поспорить, что если бы она могла прочитать его мысли, оказалось бы, что он спрашивает себя, за каким хреном вообще согласился в этом участвовать.
Когда отсчет доходит до нуля, лампы тускнеют.
– Такого быть не должно, – хмурится Феми. – Там отдельная цепь.
Машина включается беззвучно, однако мужчина морщится. Показатели биометрии начинают безумно колебаться, слишком быстро, чтобы Аминат могла за ними уследить, но лаборанты у мониторов, похоже, встревожены. Подопытный распахивает рот, а вены у него на шее выступают так, словно хотят вырваться на свободу. Он борется с ремнями. И, должно быть, кричит.