Скоро, скоро будет шумно взбалтываться на тряской телеге, ухнет вниз под гору, застрекочет между знакомыми заборами, хлебнет хлесткого текучего воздуха, ступит в рыжую чавкающую глину.
Андрей пришел домой. Еле одолел долгую лестницу. Ноги, опьяненные грезами, как будто ощущали ветхость низкого крыльца и не повиновались, отталкивали каменные ступени.
Птиченька подала обед. За месяц со дня свадьбы она поправилась, пополнела, губы чаще улыбались, но пряная морщинка: впивалась в белизну лба, склоняясь то вправо, то влево.
Кирик задавал вопросы:
— Куда дядя Андрей едет, когда вернется? Привезет ли меду. И что такое мед?.. Он желтый?..
Андрей спешил.
Надавив на локти, Андрей вытеснил чужое тело, — оно упало, как тугой мешок, — соскочил на платформу, выслушав брань, ринулся на станцию.
— Нет ли кого из Лядской волосги? — гулко покрыл все голоса. Ого-го, сюды!..
Андрей подошел ближе и узнал Митрия из Горок.
— Дю!.. Гвоздев…
Родной возглас, свойственный гдовцам, порадовал Андрея. Обменялись рукопожатьем.
— Вези, Митрий, махоркой посчитаемся.
Ладно! Садись. — Митрий улыбался. — С куревом у нас беда. Белые всю махорку потоптали.
Он с наслаждением потер пальцами желтую махорку.
Заверещали колеса, телега нырнула в лесную тишину.
Сразу крутые ухабы задали пляску телеге, захлестали по бокам.
— Вот, ямина, Митрий. Держи, чертяга, влево…
— Знаем, чего!..
Андрей, расправив шире глаза, окунул зрачки в черную гущу леса. Пахло талым снегом. Прохладца лесная пахла влажными листьями и старой обнажившейся травой.
Навстречу хлестнула грязью и гиком чужая телега. Бабье розовое от первого загара лицо метнулось и унеслось.
— Гони, к чорту, гони, уважь земляка. Н-ну, катись!..
— А ты, что, за продуктами?..
Андрей поморщился. Городское новое словечко резнуло хмельной от деревенской воли слух.
— Да, за ними… Ну, а как вы?..
— Как тебе сказать?.. Многое испытали, как тут наступленье было.
— Да ведь наш уезд белым сочувствовал, — середняки да кулачество.
— Белые, однако, дело свое сгубили… — сказал Митрий. — Задавались! Нам и так и этак несладко. Нам, теперича, от власти отповедь… Совет, он тоже, мягко стелет, жестко спать.
— Отбирают?.. — догадался Андрей.
— Вот… Думаешь, легко?.. Какое, бабы совсем лютые стали. Поди, сунься к бабе, возьми ейного поросенка… Зверье!..
— Неважно… — согласился Андрей. — Только, думаю, утрясется.
— А ты, Гвоздев, холост?
— Женат.
— Кого взял?
— Дамочку.
— Дю!.. Хозяйственная?
— Ничего…
Митрий ударил коня:
— Ну, зяблый!..
Пили чай на пол пути. Чудесное слово — махорка — преображало всех. Самовар быстрее закипал, даже плевался белыми брызгами, пироги и шпик лоснились на блюдах. Только сахар не показывался.
Повстречали за столом какого-то комиссара. Жирное, потное комиссарово лицо ширело от больших кусов хлеба.
— Ну, морда! — подумал Андрей.
Сам он пил, ел, отвечал на вопросы, и замечал: браня белых, радуясь концу помещиков, крестьяне жались от слова «коммунист».
«А — впрочем, неудивительно, — подумал Андрей, скользнув глазами по комиссаровскому лицу. — Такие запугивают… Чистка нужна…»
Подъезжали к селу. Налево мелькнул сизый валун, занесся журавль, и резнули желтизной новые крыши.
Сердце заметалось в груди кривым скоком. Андрей бросал голову из стороны в сторону, узнавая и не узнавая родины.
— Дядья удивятся… — крикнул Митрий, подкатывая.
Дядья, конечно, удивились и обрадовались, особенно, когда зашелестела сухая махорка.
Задымилась коптилка, затенькали балалайки. Махорочный дух пополз во все углы.
Андрей сидел на скамье. Оцепенел в полудреме. Улавливал новые слова, радовался им, но где-то в теле неустанно скоблило, ныло…
— Что?.. Что такое?..
— Мамкины песни… — вспомнил Андрей.
Далеко пугливо отошли мамкины песни. Визжат вместо них частушки, а старая песня старых матерей полегла под звонкими словечками: «продукт, декрет, организация».
Андрей заснул.
Следующий день потек быстро. С утра поехали к хуторянам, к богатеям. Дядя младший ловко менял махорку и мыло.
В одну из деревень Андрей поехал один. Тут-то и понял, что пора подхватить подмышку сельское хозяйство, чтобы оно не пошло прахом.
Кусок хлеба оказывался дороже золота.
Андрея жестоко уязвляло хитрое, жадное лицо крестьянина, его зажатый на куске хлеба кулак.
— Вернусь в Питер, поговорю, — мечтал Андрей.
По дороге встретил комиссара. Хмурое жирное лицо разлезлось, и Андрею почудился самогонный дух.
Надо было собираться обратно.
Когда Андрей сел закусить («— положи, хозяйка, еще картофелю больно рассыпчатый да масленый»), распахнулась дверь и над порогом весь воздух вытеснила дородная баба. За нею вкатился ребенок, повязанный теплым платком, но без чулок, с бурыми коленками.
— Здорово, Гвоздев, — сказала баба, а мальчишка, приблизившись и взвизгнув, как собачонка, ковырнул в носу, хлюпнул и вытер пальцы об Андреевы сапоги.
— Ну, ты… — отмахнулся Андрей.
— Ничего, ему можно… Крестник, — улыбалась баба. — Не узнаешь крестника-то?.. Мишка Алексеев, Логовской. Ну?
Андрей сразу вспомнил.
…Сизое утро, осеннее, далекое, темные ребра телеги над вялой травой, баба-раскаряка, в раздвинутых коленях берегущая живой визгливый комок… Неслись, помнится, круглые, добрые звуки колокола, и недавно подкованная лошадь, заигрывая, звенела копытами по случайным камням… Встречные, сторонясь, усмехались, бабы не то с завистью, не то с сожаленьем поводили плечами:
— У Анисьи Логовской опять скулит… Седьмой уж, и все мальчишки!..
— Здравствуй, Анисья, — сказал Андрей. — Проводить кума пришла, спасибо.
— Да вот, кум, слышала, что ты женился.
— Женился.
— Вот… А Мишка-то, вишь, большой, шестой год, ай и шалун, беда! Дай руку-то крестному!
Мишка отвернулся и пошел щипать кота за хвост.
Анисья с любопытством рассматривала Андрея.
— Скажи, кум, правда ли, что нынче всякой бабе — воля, хошь живи с мужиком, хошь не живи?.. Бери развод.
— Правда.
— И мужикам нашим выходит такое же, значит, положение, выбирай любую?
— Одинаково. Свобода.
— Вот оно как…
Анисья вздохнула. Дядя младший, усмехнувшись, спросил:
— Мужик загулял?
— Гуляет, чего ему… Ваши правила беззаконные, тьфу, ни царя, ни образо́в, ни совести…
Она сердито схватила Мишку за рукав.
— Нечего мне ему дать, Анисья, — виновато сказал Андрей, любуясь ее засверкавшими, лютыми, как у волка, глазами… В городе можно ли так палить зрачками?.. Здесь, в деревне, глазам и дюжим рукам — воля.
— Нечего, и не надо. Хороши и так. Прощай, кум.
Дернула мальчишку и выволокла за порог.
Андрей вытер губы и отбросил деревянную ложку, она сразу покрылась мутным налетом.
— Кусается ваша свобода, коммунисты, — сказал дед. — Смута.
— Выросли зубы, верно. Триста лет шамкали, — ответил Андрей.
— Толково говоришь, Андрей, и власти сочувствуешь, — сказал младший дядя. — Отчего не идешь в партию? Мы что, мы не осудим. Нам лучше своих, как ты, в партию поставлять.
Опять знакомый вопрос, что на митинге, и все тот же ответ рвался с губ. Андрей спросил:
— Видели комиссара, в Заханье поехал?
— Ну?
— Встать в ряды этаких партийцев легко, а я не хочу. Уж если я пойду в партию, либо меня сожрут, либо я многих одолею.
— Сомневаешься, значит?
— Не сомневаюсь, но я существую, а надо, чтобы меня не было, нету меня, совсем нету; я, как ты, как все, и шагать вместе, вот когда сыпь в партию!
Он замкнул губы над самыми сокровенными своими словами.
— Ну, в добрый час… — сказал дядя. — Вон уж бабы обряжаются. Собирайся…
Тревожный день, засасывающий в прошлое, провела Екатерина Владимировна. Пошла с мальчиком в Исаакий. Хотелось окунуться в чужой экстаз.
Стояла в темноте., Кирик слушал пение и клал крестное знамение вкривь и вкось на плечики.
О ком молиться?… Только о нем, светлом ребенке.
А муж, Андрей? Что было в нем дорого, что любила, да и любила ли?
— Господи, дай ему здоровья!
Кирик смотрел в алтарь. Тонкое личико радовало материнский взгляд. Кирик походил на деда, родовитого генерала. В хрупком носике с горбинкой была верность роду. Милым, блаженным веяло от ребенка.
Детство с пикниками, святками, юность с котильонами, тройками, барская жизнь после замужества, — что осталось от них?. Мальчик-шестилетка, спрашивающий: мед, он желтый?
Пока растворялась в прошлом, кто-то подошел и колыхнул теплом.
— Екатерина Владимировна?
— Кто? Николай Павлович!..
Стыдясь варешки, подала робкую руку. Мельком обогнула взглядом подошедшего: куда как просто одет.
— Отмолились? Выйдем. Это сын Димитрия Сергеевича?
— Конечно. Поздоровайся, Кика.
Кирик зашелестел сапожком.
Николай Павлович Логинов, бывший дипломат, щеголь, — нынче просто серый тулуп, — заглядывал в лицо Екатерины Владимировны.
— Правда ли, что вы вторично замужем?
Она усмехнулась, неловко спросила:
— За кем же?
Он замялся.
— Говорят, человек не нашего круга, печатник или моряк, не знаю.
Вот до чего дошло! Екатерина Владимировна стыдилась подтвердить.
— Что ж, он партийный?
— Нет.
— Well, are’ you happy?[16] — внезапно спросил Логинов.
— Николай Павлович, помните «Нелей»?
— Именье? Помню.
— Так то́ было счастье?
— Для меня вся прошлая жизнь была счастьем.
— Так если то было счастье, что же теперь?.. Не спрашивайте!
И вдруг промахнула телега, показался Андрей, так и встал во весь рост, приветливый, улыбающийся… Нет, показалось… Толкнулась испуганная нега в теле и улеглась.