Тут Андрей встал, посмеиваясь:
— Нам нужно наше ЗАВТРА, куда нам старый хлам! Вы не глупы, что и говорить, но рабочий класс умнее. Он видит недужное тело с гнилыми ногами и проделывает ту самую штуку, которая так нравится докторам — ампутацию. Трах! К черту больные ноги! Много лучше смерти. Может статься, что мы довольно бесжалостны, верно, все от того, что ни мизинчика своего не отхватываем. Наш рабочий мизинчик здоров, хоть и грязен, на вас же такие меры плохо отзываются. Просим прощенья. Однако, если бы вы не родились богатым и знатным, пошли бы с нами.
Он хлопнул Логинова по плечу, желая оборвать разговор. Бледна была Екатерина Владимировна.
— Что ты, Кать, нездорова?
— Голова болит.
Логинов перебирал взглядом их обоих.
— Чудесная жена у вас, Андрей Васильич, когда-то мы все за ней волочились…
— Нечего вам было делать, — пробормотал Андрей.
Екатерина Владимировна вспыхнула. Какое оскорбление!..
Логинов собрался уходить. Когда Екатерина Владимировна закрывала за ним дверь, сказал шопотом:
— Желаю вам того, чего у вас нет, — счастья. До свиданья, госпожа Алакаева.
— Птиченька?.. — позвал Андрей.
Ложились. Андрей знал, что она сегодня чужая, враждебная. Когда же, когда поймут друг друга?..
Птиченька ощутила, как мужнино одеяло взметнулось к ней, просунулась теплая рука, обняла за плечо…
Еще милой нежностью дышал Андрей, а она лежала молча, недвижно, стиснув зубы.
Потом вскакивала, убегала в кухню и звенела чем-то, плескаясь водою.
— Кать, не надо! — мучительно звал Андрей. Он понимал, что она освобождалась от его чар, сбрасывала с себя его поцелуи, поднимала мятежную голову. — Иди, не надо…
Она возвращалась, захолодевшая, с освеженными бедрами.
Так они засыпали, и большое лицо Андрея в полумраке извивалось виноватой, страдающей улыбкой.
Ластилось лето.
Город все еще спал. Солнечные уколы не могли его разбудить. Город затыкал глаза, уши, немой, слепой лежал трупом на болоте. Недаром вспоминалось — Быть Петербургу пусту…
От осиновых дров набережная как будто в лишаях, барки топорщатся на воде, загораживая синеву, горбатые мосты чванливо сбрасывают белесую пыль.
Дети скучают в городе.
Кирик сидит на тумбе бульвара Профсоюзов и жалуется малышам:
— Голова болит и ноги слабенькие.
— А ты проси тятьку отпустить тебя на родину.
— Какую родину?
— Да ну, дурак, в деревню, в село.
— Никакого села я не знаю, — возмущается Кирик, — про что ты говоришь? Дядя Андрей ездил к родным, а я не ездил.
— Кто, дядя Андрей?..
— Мамочкин муж… как его?.. отчим.
— А-а… — мальчишка задумался, а вихлявая девчонка посоветовала:
— Ты с мамкой поезжай к евоным родным.
— Мы-то, к ним?.. — засмеялся Кирик. — Мамочка не поедет.
— Они разругамшись?
— Нет, что ты!..
— Так почему же?..
Кирик задумался. Почему бы, в самом деле, не поехать? Вспомнился дядя Николай, машинист, евший с ножа, маме он не понравился… Нет, в деревню им не поехать.
— Мама не любит деревенских.
— Ишь ты, Кирка. Форсишь! Чего форсишь? Гвоздев рабочий.
Кирик вспыхнул, сам не зная почему, и топнул ножонкой:
— Я не Гвоздев, я — Алакаев, мамочка была папиной женой папа офицер, только он умер.
— Ффью! — свистнул мальчишка. — То-то у тебя нос воробьиный. Истончали вы, офицеры!..
Кирик нахохлился, как птичка, и пошел прочь. Девочка побежала следом.
— Не сердись, Кирка, — зашептала. — Петька от зависти. У-у жигаль… Ему жаль, что Гвоздев пайки заграбастывает.
Кирик молчал. Она стала еще угодливее:
— Ты добренький, Кирка, принеси мне воблинку, одну воблинку, сегодня вечером, я никому не скажу.
— Принесу.
— Тебе мамка не даст, так ты утащи.
Кирик думал ответить, что таскать нехорошо, но не хотелось показаться жадным… Он добренький, для доброго дела можно и утащить разочек.
Принесу, ладно.
В кухне поспевал скромный обед. Кирик следил за ножом в маминой руке, втайне негодовал на тонкие ломтики сала.
— Мама, ты Алакаева? — спросил внезапно.
— Нет, Кикочка, ты же знаешь…
— Так ты называешься Гвоздева?
— Конечно.
— А почему мы в деревню не поедем?
— Ай да Кика! — сказал Андрей. — Ты — Гвоздева, поезжай в деревню.
— Откуда ты явился, мальчишка? — вспыхнула мать.
— С бульвара. Петька сказал, что у меня нос воробьиный потому что папа был офицером.
— Сколько раз я говорила, не ходить на бульвар!
— Ну, уж оставь, пожалуйста, Птиченька, — вмешался Андрей. — Слушай, Кика. Покажи-ка свой нос воробьиный.
— И совсем не воробьиный, а мой собственный.
— Верно, малыш. Нет никаких носов, кроме человеческих. И люди все одинаковые, что рабочий, офицер, крестьянин, если они трудятся и не вредят друг другу. Твоя мама была папина, Алакаева, а теперь Гвоздева, папа твой работал — (так, жена?) — и я работаю, носы от честной работы не меняются.
Кирик уловил на материнском лице пренебрежение.
— А у папы был… мундир… — нерешительно протянул он.
— А у меня куртка! — засмеялся Андрей. — Вот и вся разница. Папа твой умер, не надо часто мертвых поминать.
— Ну, вот еще… — возразил Кирик сквозь большой кус хлеба. — Перед сном я молюсь за нас всех, а потом за папу.
Вилка Андрея заколебалась в воздухе, лицо Птиченьки порозовело.
— Неужели, Катя, ты молишься с ним?
— Он привык… Не отучать же!..
— Но ты поощряешь!
— Странно… — воскликнула Екатерина Владимировна. — Все крестьяне так благочестивы, а ты ненавидишь бога.
— Я не могу ненавидеть то, чего не знаю. Когда я научился читать и попал на выучку в город, я понял, что не бог приходил ко мне на помощь. Я сам схватил жизнь за руки.
— Удивляюсь я вам, — Екатерина Владимировна пожала плечами. — Мы учились, много знаем и не потеряли веры в бога. А вы, товарищи, стоит вам научиться читать по складам, как вы уже вычитываете: нет бога.
— О мы не вы. Вы молитесь, когда вас, хвать, боженька ущипнет.
Кирик жадно смотрел в их загадочные лица.
Соседка, старая швея, зашла попросить весы. Была словоохотлива, а глаза шныряли в зрачках, как черные тараканчики.
— Уж как я посмотрю на вас, душа радуется, — подарила похвалой. — Влюбленные!.. Ничего, что вы аристократка, а он простой. Нынче время суматошное, все в перемешку, ничего не разберешь. Оно и легче.
— Разбираюсь отлично, — ответила холодно Екатерина Владимировна. — Неужто все вперемешку?.. Однакоже вы не забываете, что я аристократка.
— Знаю, знаю, милая, да когда белье сама стираешь, да на постели рядом с рабочим лежишь, как будто господами вокруг тебя и не пахнет.
Ушла.
С этого дня Екатерина Владимировна чаще останавливалась около дома Логинова.
Подходила, рассматривала ворота, поворачивалась, уходила и вновь возвращалась.
Откуда-то раздобыла английскую книгу, читала по вечерам.
Следила строже за волосами, чистила аккуратнее платье.
Смотрела странно-внимательным взглядом на Андрея, когда он ел, пил за столом.
Однажды Логинов встретил ее у ворот своего дома.
Острая злая искорка скользнула между ресницами, и Екатерина Владимировна подала руку:
— Я к вам в гости.
Вошли в темную переднюю.
Он обернулся и обнял Екатерину Владимировну.
Не сопротивлялась.
Искал ее губы.
Отдала их.
Так неожиданны были ее молчание и покорность, что Логинов растерялся. Неловко взялся пальцами за ее блузку, намеренно грубо придвинул колени к ее коленям.
Она молчала.
Ему стало жутко, он зажег свет.
Екатерина Владимировна вошла в кабинет, заменявший спальную.
— Послушайте, Китти, что с вами?.. Не мучайте меня.
Неуловимый, но быстрый блеск в ее глазах ответил на выкрик.
Логинов потянул Екатерину Владимировну к себе.
— Вы несчастны с вашим грубым мужем (она дрогнула), вам надо красоты, радости, а вам преподнесли молот и серп… Китти, бедная…
Его поцелуи сливались с холодком ее лица.
Екатерина Влацимировна с усилием удержала его локти:
— Вы помните?.. раньше… тогда…
— Да… да… пусти…
— Не забывай… помни…
Упрямая решимость — вместо страсти — преображала лицо Екатерины Владимировны.
Логинов отпустил ее.
И, как всегда в таких случаях, не находил слов.
— Я не раскаиваюсь, — сказала Екатерина Владимировна, поправляя волосы. — Надо было…
Ни милой стыдливости, ни преданной ласки, ни отчаяния…
— Скучно, — подумал Логинов.
Екатерина Владимировна застегнула пальто на все пуговки.
— Я, вероятно, должна объяснить, зачем пришла…
Он сделал двусмысленный жест рукою, смягчив его улыбкой.
— Да, вот именно… за этим… Вы не понимаете… Потом расскажу…
Она ушла.
…Как будто выпила чашку чая.
— Клякса… — в бешенстве крикнул Логинов.
Она пришла не один раз, приходила по средам, пятницам, иногда в понедельник.
— Помнишь, помнишь?.. — твердили как в бреду.
— Я буду!.. буду!.. слышишь, пахнут розы… розы повсюду…
Это болезненное страдострастие отбрасывало Екатерину Владимировну в прошлое, она жила двулико, тайно, в полусне.
Иногда теряла голос, взгляд — его не было между ресницами — подолгу молчала.
— Зачем ты приходишь? — спросил однажды Логинов.
— Чтобы принадлежать прошлому, ты — прошлое.
— И только?
— Утолять чувственность… Я с тобою сыта… Андрей бессилен. Вот я и свободна, я — прежняя.
— А я-то, я!.. — закричал Логинов. — Что ж, ты берешь меня, как лекарство. Вещь я разве?
— Прости… — сказала она и не опустила глаза.
Андрей — муж. Мужья слепы. Андрей ничего не замечал. Измены жены не видал. А свою борьбу зажимал круто между плечами, все ниже склоняя отяжелевшую голову.
Редактор морского журнала, искуренный до желтизны, спросил хрипло: