— От ты и знай: хто живет, а хто поживает…
— Фарт — не блоха, в гашнике не пымашь…
— Кому счастье, а кому счастьице…
Теплушка замоталась на стрелках. Дружки торопливо усаживали на загорбки обезьянок. Во все сердце гудели:
— Чуешь сгольго версдужек отсдугали?
— Машина чедыре колеса.
— Клево.
Пригрохали.
С вокзала неторопливо по знакомым улицам. Разглядывали дома и редкие заборы. Попридерживали шаг у зеркальных окон обжорных магазинов: слюна вожжой. В полный голос мечтательно ругались.
— Ни оно!
— Какой разговор: все поборол капитал.
— Наша стара слобода была в тыщу раз лучче ихой новой политики…
— Была слобода — осталась одна горька неволя.
— Маменька, сердце болит…
— Давить их всех подряд.
Взгрустнулось о семнадцатом-восемнадцатом годочке: очень подходящем для таких делов. Грабнул раза и отыгрался. Месяц живи, в карман не заглядывай. Э-э-эх, говорено-говорено да и брошено. Мотнулись в порт.
— Чур не хлопать. Ногой на суденышко — кока за свисток, лапой в котел…
— Ну-ну.
— Охолостим бачка два, штоб пузяко трещало.
— Слюной истекёшь, ждамши-то.
Бухту заметает гул. Сопя и фыркая ползают буксиры. Снуют юркие ялики. На пристанях и округ лавченок людье вьется, ровно рябь над отмелью. Корпуса морских казарм черепахами уползли на гору: развалились на солнце — греются, Полуденную знойную тишину расстреливают судовые гудки. Ванька харкнул на кружевной зонтик дамы, плывущей впереди. Коротко проржал, будто пролаял, и повернулся облупленно-рожий к корешку.
— Монета е?
— Ма.
И карманы выворотил, разбрыливая махру. Да откуда и быть деньгам, ежли еще вчера!..
— Хха!
— Ххы!
— Вот дело, сучий потрох. Умрешь — гроб не на што купить… Заслужили алтын да копу да………………………
— В три спаса, в кровину, в утробу мать.
Призадержались у лавчонки. Чего один, то и другой. Одного направления ребятки.
— Дернем?
— Дернем.
— Майна брашпиль?
— Майна.
— Ха!
— Хо!
Мырнули под крыло двери. За мраморным столиком мирно беседовали. Жадно уминали окаменелую колбасу. Прихлебывали ледяное пивцо. Гадали, какая сольется.
Ходили-ходили — добра не выходили. Опять не миновать какому-нибудь товарищу в зубы заглядывать.
Ножик вострый.
— Нашинску братву пораскидали всю. И во все-то щели кобылка понабилась. А кобылка народ невзыскательный, што в зубы — за то и спасибо…
— Хха, Вань, щека лопнет.
— Ггы!
Намял Ванька полон рот колбасы и глаза выкатил. Грохнул комлястым кулаком по столу. Промычал:
— Омманем… Не кручинься, елова голова.
— Омманем.
— Главный козырь — на суденышко грохнуться.
— Первое дело. А в случай чего и блатных пошукать можно.
— По хазам мазать?
— Почему не так? И по хазам можно, и не — сгорушку где сковырнем.
— Нехитро, а прибыльно.
— Не пыльно, и мухи не кусают…
В гавани динь-дянь: четыре склянки. Братки заторопились. За шапки. За мешки. ХОЗЯИН счетами трях-щелк:
— Колбасы пять фунтов…
Мишка засмеялся. Ванька засмеялся.
— Не подсчитывай, старик, все равно не заплатим.
За нами не пропадет, заявляю официяльно… — примиряюще докинул Ванька и рассовал по карманам куски недоеденного сыра. (От колбасы и шкурок не осталось.) У хозяина уши обвисли.
— Товарищи, яя…
Покатились, задребезжали счеты по полу. Мишка подшагнул к хозяину и надвинул ему плисовый картуз на нос.
— Старик, ты нам денег взаймы не дашь? А?..
Черный рот захлебывается в хлипе, в бормоте. Ванька вмиг сообразил всю выгодность дела. Ухватился за ввернутое в пол кольцо: понапружился и распахнул тяжелую западню подпола.
— Живо!
— Ну!
— Хри-хри-Христос…
Старика пинком в брюхо, в подпол. Западня — чвавк!
Есть налево.
Фасонно.
Деловито обшарили полки, прилавок. Выгребли из конторки пачки деньжат. Сновали проворнее, чем по палубе в аврал.
— Стремь, Ваньчо!
— Шемоняй.
Мишка в клеенчатую дверь. В нос ударила вонь лампадного масла, дельфинья погань. Ванька из лавки вон. У дверей присел на тум у. Задымил трубкой. Равнодушно поглядывая по сторонам, лавке — покупательница, хохлатая старушка. Ванька поперек.
— Торговли нет. Приходи завтра.
— Сыночек, Батюшка…
— Торговли нет — учет товаров.
— Мне кирасинцу бутылочку.
— Уйди.
— И чево ты, — пес цепной, рычишь?..
Матрос рассердился и угарно матюкнулся. Старуха подобрала юбки и, крестясь и отплевываясь, отвалила. Мишка из лавки. От уха до уха улыбка заревом. Под полой банка конфет.
— Сидишь, говоришь? Не стремно?
— Ничуть.
— Пошли?
— Пошли — не ночевать тут.
— Клей…
Неподалеку на углу, подперев горбом забор, позевывает мордастый ПЕС. В усах. В картузе казенном. И пушка до коленки свисла. Подкатились к нему. Из озорства заплели вежливый разговор:
— Землячок, скажи, будь добер, в каком квартале проживает крейсер Орел? До зарезу надо. Ищем — ищем — с ног сбились…
Щурится пес на солнышко. Судорожным собачьим воем вздвоил позевку. Прикрыл пасть рукавом и оттолкнулся.
— Не слыхал — должно, не в нашем раёне…
Угостили дядю конфетами. Пощупали у него бляху на груди.
— Капусту разводишь, красавец? Да не здешний ли ты?
Польщенный таким вниманием красавец откачнулся от забора: чихнул, высморкался в клетчатый платок и окончательно проснулся. Усы начал подхорашивать.
— Мы дальни — Ирославски. А зовут меня ФОМОЙ. Фома Денисыч Лукоянов…
Ванька дружески хлопнул его по широкой лошадиной спине.
— И куфарка у тебя е?
— Есь небольшая… — виновато ухмыльнулся Фома, но сейчас же подтянул пушку и строго кашлянул. А матрос — бесом-бесом.
— Дурбило! Зачем же небольшая? Ты большую заведи: белую да мягкую — со здобом. На свадьбу гулять придем. Прощай.
— Прощевайте, братишки…
По берегу полный ход.
По дурочке слилось.
— Ха ха!
— Хо хо!..
Конфеты в карманы. Банку об тумбу.
С утра бушевал штормяга. К вечеру штормяга гас. С дымной дали, играя мускулами гребней, лениво катят запоздалые волны и усталыми крыльями бьются в мол. Молкнет гул. Зачарованный ветровыми просторами на горе дремлет город, в заплатках черепиц и садов похожий на бродягу Пройди-Свет. В Ваньке сердце стукнуло. В Мишке сердце стукнуло. В раз стукнули сердца.
Вот он… Родной.
Вира брашпиль.
Обрадовались, будто находке, кораблю свому:
Кованый
Стройный
Затянутый в оснастку.
Сила
Не корабь — игрушка: хоть в ухо вздень.
Топают по жидким деревянным мосткам. Топают, уговариваются.
— Бухай, да не рюхай.
— Не бойсь: море не сожгем…
Расспросы-допросы. Как да што? Партейные ли вы коммунисты?
— Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочуствуем хозяйственной разрухе и так далее.
— Не подморозим — сверетеним. Бултыхнем.
— Служим за робу.
— Для них не жалко последне из штанов вытряхнуть.
Замусоренная бухта круто дышит перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти. Оплывает синью вечер. Кровью затекает закатное око. Качелится море в бардовых, темно-малиновых парусах. У трапа ВОЛЧОК.
Шапка матросская.
Под шапкой хрящ.
Ряжка безусая.
Лощ
Прыщ.
Стручок зеленый.
— Вам куда, товарищи?
— Как куда? — упер Мишка руки в боки, — имеешь ли данные нас допрашивать?..
— То-эсть я хотел…
— Козонок.
— Залупа.
И Ванька шутя попытался вырвать у парня винтовку. Тот зашипел, как гусь перед собаками. Вскинул на изготовку и чуть испуганно:
— Чео надо.
Братки в рев:
— Ах, ты, лярва.
— Мосол. Моряк, смолено брюхо.
— Давно ли из лаптей-то вывалился.
— На! Бей!
— Коли!..
И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются. Завопил волчок:
— Ваааахтеный!.. Товарищ ваааа!
Лихо:
— Есть!
Подлетел ВАХНАЧ. Такой же сморчок. Из-под шапки чуть знать. Клёш ему хоть под горлом застегивай. На шее свистулька, цепочка медная. Кортик по пяткам бьет.
— Кто тут авралит? Ваши документы?
— Почему такое? Штык в горло: имеет ли данные?..
Трое в боцманской каюте. Сам старик ФЕДОТЫЧ и ЗАКРОЕВ с ИГНАТОВЫМ — юники, выученики машинной школы. На деловую минутку завернули да и застряли: любят старика — ласковее кутенка сердце в ём. Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.
— Товарищ боцман, а это что за музыка?
Гоняет иголку Федотыч — бельишко латает: зуд в руках, без дела минутки не посидит. Укачивается в зыбке воспоминаний:
— Это, хлопцы, англейскый город Кулькута. В Индии помещается. Город ничего, великолепный. Жалко, сляпан на деревенску колодку: домов больших мало.
Оба два:
— И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее…
— Расскажите, Лука Федочч, что-нибудь из своих впечатлений?
Обметан быльем старик, легок.
— Впечатленьями заниматься нам было не время… Неделю-две трепет трепет, бывало, в море — могиииила! Бьет и качает тебя море, как ветер птицу… Нуш дорвёсса до сухой пути — пляши нога, маши рука… Гггггуляй! Мокни, сердечушко, мокни в веселом весельице… Раздрайка-раздрайка. Бабы-бабы…
Оба в думе, ровно в горячей пыли.
— Эх-ба…
— А волны там большие бывают?..
Работу в сторону. Плечо развернул. Кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.
— Дурни…
Помолчал… Строго и торжественно поднял руку.
— О ки ян…
Обмяк старый боцман:
— Местечки там есть — глыбина тыща верст. Можа и больше. Убедительно сказать не могу: сам ни мерил, знающие люди сказывали. Одно слово: о ки ян.