Молодые языки — россыпью-смеха. Молодые языки бойко:
— Ого!
— Эге!
— Новые страны, народы… Интерес но: комсомол у них есть?
— У кого у НИХ?
— Ну, на островах у дикарей…
— Понятно есть.
— Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит…
Старик свое. Старик разохотился:
— А бабы у них?.. Прямо надо сказать — проблинатические бабы… За милу душу уважут. Так уважут — чуть уползешь. В наших некультурных краях ноги на-нет стопчешь, а таких баб не сыщешь. И год пройдет и два пройдет и пять годов пройдут, а она тебе стерва все медовым пряником рыгается…
От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали. Сосунок. Волос густой — огневой отлив: метелка проса спелого. По дубленому лицу сизый налет. В синющих глазах полынь сизо-перая. Казенными, щами, знойным загаром и полынью с Закроева. Наслушался всячины — в груди защемило: разгорился парень. Отхлябил мяхкый рот:
— Хренова нашжа слубишка: шамовка ни-куды. Воли мало. Сиди, как на цепи прикованный. Хоть в петлю так в пору, растуды ее суды… Хуже каторги.
А Игнатов сердится. Махом ходят желваки. Голодное лицо пеплом подернуло. Под его взглядом товарищ заерзал и умолк. Старик на растопыренных клешнях разглядывает латки. Выворачивает подсиненные голодовкой губы.
— Не вешай, моряк, голову, не печаль хозяина.
— Да мы ничего… Разве ж не понимаем — разруха… Ничего не попишешь: разруха во всероссиском масштабе.
— А про берег думать забудь. Об зазнобах, об свате, об брате, об матери родной забудь. К кораблю льни. Его — батюшку холь… Так-то, братушки-ребятушки, доживете и вы все переглядите, — перещупаете. А пока вникай и терпи. Служба, молодцы, ремесло сурьезное. Где и так ли не так ли: молчок… И навернется горька солдатска слеза — в кулак ее да об штанину: только всего и разговору. Дисциплинка у вас форменная, это верно. Да и то сказать — для вашей же она пользы: жир лишний выжмет, силой нальет.
Игнатов сказал, ровно гвоздь в стенку вогнал.
— Дисциплина нам нет ни што. С малых лет привычны — мы заводские.
— И советские начальники ваши деликатное обращенье уважают. Чуть што, счас за ручку с вами, в приятные разговоры пустятся, выкают.
— С матросом, и вдруг — за ручку — это дорогово стоит… Эх, комунята вы, комунята, ежли б знали сколько мы, старики, бою вынесли?..
— И мы, Федочч, не из робких… И мы мяты терты: на всех фронтах полыскались.
— Ну, мы ста да мы — лежачей корове на хвост наступили, герои, подумаешь… Говорено, слушайте, жевано глотайте.
— Вари говори.
— Послушать интересно. Дда, так вот еще на памяти, дай бог не забыть, в ту Кулькуту — в Индейску землю довелось мне плавать с капитаном Кречетовым. Ох, и лют же был пес, ни тем будь помянут, беды… В те поры я еще марсовым летал. В работах лихой был матрос, а вот, поди ж ты, приключилось со мной раз событие: ни успел с одного подчерку марса-фал отдать… Подозвал меня Кречетов да одним ударом подлец четыре зуба и выхлестнул… Строгий был капитан, царство небесное… А то еще помню…
В дверь стук! В дверь вахнач:
— Лука Федочч, на палубе безобразие.
— Лепортуй.
— Так и так.
— Ежли пьяны — гнать их поганым помелом…
— Никак не уходят — вас требуют.
— Меня? Кто бы такая?
Потопали. Свадьба галочья вроде. Мишка — Ванька в обиде:
— Штык в горло!..
— Собачья отрава!.. Ччырнацать раз ранен!
И прочее такое. Боцман баки огненные взбил. Неторопко грудью вперед.
— В каком смысле кричите?
Ванька зарадовался:
— Федочч! Родной!
И старик узнал их. Заулыбался ровно сынам родным. Почеломкались полюбя.
— Баа!.. Ваньтяй! Бурилин!..
— Жив, Федочч? А мы думали сдох давно.
— Какем ветром вынесло? Ждал, ждал, все жданки поел…
Волчок с недовольным видом отшагнул, пропуская горластых гостей.
В каюте обрадованный Федотыч с гостями. Помолодели ноги и язык помолодел. Игрив язык, как ветруга морской. Легкой танцующей походкой старого моряка в припрыжку туда-сюда. Выбрасывает на кон все, что нашлось в запасце. Не пожалел и японского коньяку бутылочку заветную: сдавна хранилась в походной кованой шкатулке.
— Раздавайтесь, гостечки желанные, раздевайтесь — милости просим…
Дружки стаскивают рванину.
— Станови на радостя пьянки ведро…
— Скрипишь, говоришь? Аа?..
Стол закусками тралит боцман, забутыливает стол.
Скриплю по-малу. Раньше царю, теперь коммуне служить довелось. Чего ты станешь-будешь делать? Живешь, землю топчешь — ну, знач, и служи. Давненько не залетывали соколики, давненько.
— Не вдруг. Скрозь продрались…
— Подсаживайтесь, братухи, клюйте: корабли по суху не плавают…
Ваньку с Мишкой ровно ветром качнуло:
— Нюхнем, нюхнем, почему не так. Пять годков можно сказать. Вспрыснем свиданьице.
Искрятся стаканчики граненые. Вываливаются языки пересохшие, ну, давай…
— Ху-ху! Всегда у тебя, Лука Федочч, была жадность к вину, так она и осталась: и нет ничего в бутылке, а все трясешь — еще капля не грохнет ли…
— И капле пропадать незачем. Ну, годки, держите. Бывайте здоровы. Дай вам бог лебединого веку: ищо может вместе послужить придется…
Чокнулись. Уркнули. Крякнули. Смешно, понятно, — по стаканчику. Тут ковшом хлестать в самый раз. Пока, ладно. Хлебали кофе.
— Где были, соколы?
— Ты спроси, где мы не были. Пиры пировали, дуван дуванили…
Кофе в кружки. Старик в шепоток:
— На Троицу подъявлялся тут Колька Галченок. По пьянке ухал, што вы с Махно ударяли?
— Боже упаси!
— Огонь в кулак, вонь по ветру…
Наверху языкнули две склянки. Невдалеке суденышко бодро отъэхнулось; динь-нь-ом… динь-нь-ом… И еще бойким градом в лоток бухты зернисто посыпались дини-бомы. По палубе топоток-стукоток: команда на справку:
— Бессонов?
— Есть!
— Лимасов?
— Есть!
— Кудряшов?
— Есть!
— Закроев?
— Есть!
— Яблочкин?
— Есть!
— Есть! Есть! Есть! Есть!..
В деревянном мыке мусолится Интернационал, неизбежный, как смерть, изо дня в день, и утром и вечером — в счет молитвы. Тягуч мык-кулага аа аа а оо… И:
— Шапки на-деть! По своим местам бе-е-гм!
В парусиновую подвесную койку укладывается корабль спать. Спать. В Ваньке сердце стукнуло. В Мишке сердце стукнуло. В раз стукнули мерзлые, отощалые сердце: кораблюха…
— Распиши, старик, как живете? Чем дышите?
— Живем весело — скучать недосуг.
И подмоченный коньяком старик по-малу раскачался. Вываливал вчерашнее, нонешнее. Осыпал слова, ровно черепками брякал. Гармонью морщился.
— Работа: одна отрада, одна потеха. А так ни на што ни глядел бы: назола, ни жись… Моряков старых всего ничего остается, как вихорем пораскидало. На отор рвут: все загребают в свои лапы эти камсамалисты — крупа…
Взгалдели:
— Ботай, чудило. Как же без нас-то?.. Мы в гвозде шляпка… Старый моряк сроду…
— То-то и оно: шляпки ноне не в почете.
Охнули, ххакнули, задермушились.
— Тузы, шестерки, винновы козыри. Мы девятый вал… Мы, сучий рот, завсегда…
Мах рукой просмоленной, обугленной в солнечке:
— Девятый? А то идет десятый вал… Полундра! Все накроет, все захлестнет — партейная сила — она зубаста.
— Эдакого нагородишь… Силы вагон — еще повоюем!..
— Крышка, соколы, о прежнем времячке думать забудь: нонче куда ни повернись — в ячейку угодишь, али в кружок… И мне, старому дураку, кольцо в губу да в тарарам студию — чуть отыгрался. Ты, говорят, товарищ боцман, будешь вроде купца. Тьфу… Мне ли в такие дела на старости лет?
— Ха-ха-ха… Зашел, Федочч. Дела делишки.
— Бывалошно-то времячко любому сопляку припаял бы я неочередной наряд в галюн с рассеиванием, а теперь атанде, шалишь. Как да што? Да на каком основании?.. Вахтеный вызовет какого нибудь салагу, тот и начнет бубнить: почему меня, а не другого? Это ни так да это ни эдак… Башку оторвать мало за такие разговорчики.
— Растурис-ка огоньку бутылку-другую, сосет… Денежки у нас е, денежек наработали. Во вкус вошли…
— К фельдшеру разя сунуться?..
— Крой. Денежки заплатим.
Горели сердца, чадили. Бутылкой не зальешь. Ковшем не зальешь. В море не утопишь. Куды тут. Широки сердца моряцкие, как баржи. Убежал старик.
— Хха!
— Ххы!
— Во, как наши-то вырывается…
— Эдак.
Федочч с бутылками. В стаканы разливал по-русски: всклень, через края расплескивал. Рассказывал про дни и недели, на которы ровно на крутую лестницу царапались.
— Осталась тут после белых лодка с дыркой да челнок без дна… И наш корабушка по уши в воде торчал: котлы порваны, арматура снята, ржавчины на вершок, травой все проросло. Стук. — Приказ: товарищи, восстановить. — Есть. — Какой разговор? — Есть, и отдирай. Взялись. Давай — давай. С чего взяться? Струменту нет. Матерьялу нет. Денег нет. Хлеба мамалыжного полфунта на день… В трюмах вода. В рулевом вода. В кочегарке вода. Клапаны порваны, отсеки разведены — ну, разруха во всех смыслах… Качать воду-то надо. А как ее будешь качать, ежли турбины застопали? Удалые долго не думают: давай в ручную мотать. Гнали-гнали, гнали-гнали: глаза на лоб лезут. — Стой, конвой! Приходим ватагой до начальника-комиссара. — Паек? Паек. — Нет пайка, товарищи. — Разруха голод, красный ремонт сознательный и так далее… Вот, говорит, вам махры по две осьмушки на рыло, а больше ничего сделать ни могу… Скоро пришлют из центры камсалистов на подмогу, а больше ничего сделать не могу. — Закурили мы той самой махры, утерлись да и пошли…
Мишка с Ванькой слушают тяжело. Тяжело рыгают, уперев глаза в пол.
Федотыч бегает по каюте, вяжет слова в узлы.
— Рази ж когда вызывалось из моряцких рук хоть одно дело?.. Никогда сроду. По щепочке склеили, по винтику снесли… Завод жа опять помог, шибко помог. Камса поддержала: ребятишки, а старались — целки до дела прокляты. Так вот из ничего и сгрохали мы кораблюшку.