— Ты што ж за лычком тянешься?
Хха! Лычка мне ни к чему, издыхать пора и совсем тут не в лычке звук.
Подмокли, рассолодели. В руготне полоскались.
— Утята?
— Крупа говоришь?
— Прямо сказать — пистоны. Никакого к тебе уваженья… Мы, гыт, прынцыпияльно и категорически — ни подойди… Заглянул счас на полубак — забит. Кричат ровно на пожаре. День в работе на ногах, ночью глядишь где бы отдохнуть, а они суконные сыны собранье за собраньем шпарют, ровно перебесились… Политика… И сколько она этого глупого народу перепортила — беды… Пей, соколы!
Ванька воткнул в Федотыча тяжелый гляд:
— Ах, Федочч, рыжа голова. Из старой команды остался кто?
— Есть. Есть… Ефимка подлец, сигнальщик Лаврушка, шкипер Лексей Фонасич, коком все Алешка Костылев, да теперь слышно на берег его списывают за хорошие дела.
— Живут-то как?
— Ефимка стервец в ячейку подался, а эти вола валяют: дела не делают и от дела не бегают…
Боцман по старой привычке поймал горсть мух, выжал в стакан, долил горючим и уркнул одним дыхом. На стрежне заиграли сердца блестко.
— Не подфартит, так всей коллегией гайда в Уманьщину гулять…
— Натуральная воля и простор широких горизонтов.
Старик в скул:
— Нет, годки, я свое отгулял: убежало мое времячко, на конях не заворотишь… Судьба верно мне сдохнуть тут…
— Завей слезу веревочкой…
— Ноги запляшут…
Мишка, захлебываясь пьяной икотой, оживлял в памяти переплытые радости:
— Жизня дороже дорогова. Пьянку мы пили, как лошади. Денег бугры. Залетишь в хутор — разливное море: стрель, крик, вуй, кровь, драка. Хаты в огне. Хутор в огне. Сердце в огне. Цапай хохлушку любую, на выбор, и всю ночь ей восхищайся…
— И сахар и калач?
— Уу, ни накажи бог!
— Церковь увидишь и счас снарядом по башке щелк!
— Да, церкви мы били, как бутылки… Вперед жизни бежали… Так бежали: чоботы с ног сваливались.
Ой, яблочко
Да з листочкамы,
Иде Махно
Тай з синочкамы…
Дробно чечетку рванул. Замахал руками старик, зашипел.
— Тишша… На грех старпом услышит — загрызет..
— Качали мы ево. Какой-нибудь интелегент из деревенской жизни…
Федотыч задымился:
— Нну, нет. Он хоть и не горловой, а в службе строгость обожает: дисциплинка у них на ять. Камсалисты, понятно, крупа-крупой и в работах еще не совсем сручны… Но счас уж кой-кому из стариков пить дадут… Хванц… Ругаться им по декрету не полагается, это зря: без ругани какой моряк? Слякоть одна.
— Ну и ну! да луку мешок. Зашло наше за ваше.
Сидели Мишка с Ванькой на столе и все в них и на них играло, плясало. Плясали, метались глаза. Дергались вертляво головы. Прыгали плечи. Скакали пальцы в бешеном галопе. Трепыхались крылья. Убегали и скользили копыта. В судороге смеялись, радовались, едко сердились горячие губы. Торопливо ползали юркие уши. Зудкая ловкость, узловатая хваткость, разбитые в нет ботинки, вихрастые лохмы, язык в жарком вьюхре… Все в них и на них орало: Скорей!
— Скорей!
— Даешь!
Старик свое дугой выгибает:
— Как-то с весны ходили мы в море котлы пробовать. Ночь накрыла, буря ударила. Закачало, затрепало нас. Авралила молодежь. Ребячьи руки, а было чему подивиться — клещи. Бегали по команде ровно гайки по нарезу… Годик-другой и морячки из них выйдут за первый сорт.
Беспокойно зашебутились дружки:
— Заткнись, за лычком тянешься.
— Крутись не крутись — в комисары не выпрыгнешь…
Закостерился боцман:
— Растуды вашу, суды вашу… Чево хорохоритесь? Я вам не подвластный — не испугался.
— А мы тебе жлобье штоль? Нашел чудаков.
Ванька нацелился и метнул бутылкой старику в лысину. Мишка заржал — и в сон, как в теплое тухлое озеро…
В это же время в заплеванном милицейском районе просыпался дежурный, позевывал скучающий Фома и азартно сморкался хозяин лавки. Сочувственно всхлипывало перо. Сломанный сон дежурного обвис на грузных щеках, на мокрых губах. Просоньем засалились очи карие, очи жгучие. Голос затекший:
— Так двое?
При каждом вопросе хозяин торопливо встряхивая облезлые глаза:
— Двое, товарищ, двое…
Слова Фомы — шары чугунные:
— Абы двое, абы десятеро — скрозь стен не видно…
Ночь в окне. За перегородкой сладкий всхрап переливами. Мильтоны захлебывались позевотой. Старика слеза заливала:
— Усы черные, через щеку рубец…
Шоворлюсил старик — дежурный спал. Кончал старик говорить — дежурный просыпался:
— Так двое?
— Двое, товарищ, двое… Будто кажись двое, а можа цела шайка…
Писарь сопел. Старик сопел. Сопело перо. Фома барахтался в дремоте, спал: носом подсвистывал; ухом слушал… — Напрасные старанья, ложились бы они все спать: не такие Мишка с Ванькой ребята, штоб на всяком пустяковом деле засыпаться — не шпанка в сам деле…
Из койки боцман вывалился в обычный утренний обход. Легким шагом топтал кубрик, жилую палубу: на все кидал зоркий хозяйский глаз. Проверил вахту. Зевнул в сонь утреннюю, мелким крестом захомутлял волосатый рот и к портному Ефимке за утюгом. Умывался с душистым мылом. Старательно утюжил брюки: к катитану (а по-советски — к командиру) собирался. Ванька валяется на полу. Поднял Ванька хриплую голову:
— Брось… Кха-кха… — до дыр протрешь… Достал бы ты лучше опохмельки.
И Мишка из-под стола голос подал:
— Растурился бы капусты кислой иль рассолу… Истинный господь, кирпич в горло не лезет…
В двенадцать, с ударом последней склянки, втроем в капитанскую каюту: Федотыч деревянный и строгий, Мишка с Ванькой — виноватые, опухшие, мятые: ровно какое чудище жевало, жевало да и выплюнуло их. КАПИТАН с кистью. Лоскут полотна размалеванного: море, скалы, облака. Наклонит капитан голову на бок: поглядит, поглядит — мазнет слегка. На другой бок голову перевалит, глаз прищурит — опять мазнет… Забавник. Шея — трубка дымогарная. Ноги — тумбы. Лапы — лопасти. Пальцы — узлы. Спина кряжистая. Хороший капитан: старинной выварки. Якорь. На боцмана по привычке утробно рыкнул.
— Ну?
Федотыч шагнул с левой. Мишка с Ванькой глазом подкинули капитана и ни полслова не сказали, а подумали одно: ежли топить — большой камень нужен… Вспомнился семнадцатый годочек: сколько смеху было…
— Ну?
— Мы, Вихтор Митрич…
— Подожди! Видишь, я занят.
На стене вожди, модель корабля, гитара на шелковой черной ленте. К стене прилип затылком трюмный механик Черемисов: жидкие ножки подрыгивают, сосет сигарку, пожалованную самим, рыбий глаз на картину косит:
— Недурственно, знаете. Ей-богу, недурственно. Перелив тонов и гармония красок эдак удачно схвачена, знаете…
Капитан задним ходом на середину каюты. Картинно откидывает могучий корпус и прищуривается.
— Дорогой мой, а не кажется ли вам, что эти камни кричат?..
Бесстрашный боцман попятился. Черемисов прокашливается, давится словами:
— Камни?.. Да, как будто действительно того…
Ванька шаг вперед:
— Разрешите… Чаек у вас нет. А без чайки — море не в море. На озере и то утки, например…
Капитан грозно хмурится, светлеет, раскатисто хохочет и хлопает Ваньку по тощему брюху.
— Правильно! Люблю здоровую критику. Очень верное замечанье… Ты кто такой?..
Федотыч.
— Мы, Вихтор Митрич…
Утакали. Удахали. Съетажили дела по-хорошему. Из каюты вывалились в богатых чинах: Ванька баталер, Мишка кок. По палубе КОМИССАР. Дружки колесом на него:
— Даешь робу, товарищ комисар.
— Рваны-драны, товарищ комисар…
Ванька вывернул ногу в разбитом ботинке. Мишка под носом комиссара перетряхнул изодранную в клочья фуфайку.
— Полюбуйтесь, товарищ комисар… А который в тылу, сучий их рот…
Комиссар бочком-бочком да мимо.
— Доложите рапортом личсекретарю, он мне доложит…
— Какея такея рапорты? — Перевод бумаги…
— Дело чистое, товарищ комисар: дыра на робе всю робу угробит.
Братухи дорогу загородили — комиссару ни взад, ни вперед. Поморщился комиссар, шаря по карманам пенснэ. Ни крику, ни моря он не любил и был прислан во флот по разверстке. Тонконогий комиссар и шея гусиная, а грива густая: драки на две хватит.
— Извините, товарищи, аттестаты у вас имеются?
Вот атестаты — засучил Мишка штанину показывая зарубцеванные раны — белогвардейская работа.
Ванька из глубоких карманов — целую пачку разноцветных мандатов, удостоверений, справок. Изъясняться на штатском языке, по понятиям дружков, было верхом глупости, и, стараясь попасть в тон вежливого комиссара, Ванька заговорил языком какого-нибудь совслужа.
— Пожалуста, читайте товарищ комисар, будьте конкретны… Ради бога, в конце концов, сделайте такое любезное одолжение… Будьте добры, извините…
— Робу выцарапали.
Клёши с четверга в работу взяли: уж их и отпаривали и вытягивали и утюжили и подклеивали и прессовали — чего-чего с ними не делали… Но к воскресенью клёши были безусловно готовы. Разоделись дружки на ять. Причесочки припустили а-ля-шапя. Усики заманчивые подкрутили. Заложили по маленькой.
— Давай развлеченья искать.
— Давай.
По кудрявому по бульварчику. Взад-назад, туда-сюда. Семячки плюют. К девкам яро заедаются.
— Эй, Машка, пятки-то сзади…
Конфузятся девки:
— Тьфу, кобели.
— Черти сапаты.
— Псы, пра, псы.
Ванька волчком под пеструю бабу. Сзади вздернул юбку — плюнул. Баба безусловно в крик.
— Имеешь ли право?..
И так магюкнулась — Ваньку аж покачнуло. Мишка с Ванькой на скамейке от смеху ломятся.
— Ха ха ха ха…
— Го го го…
Весело на бульварчике. В ветре электрические лапы раскачиваются. На эстраде песенки поют. Музыка пылит. Девочки стадами. Пенится бульварчик кружевом да смехом. А дружкам, ах не весело. С чего бы такое? Мотались туда и туда. Папироски жгли. На знакомую луну поглядывали: вечер насунул.