— Агашенька…
— Ципочка…
Не слышит АГАШКА ГОЛА ГОЛЯШКА — мимо топает. Шляпка фасон Вера́. Юбочка клеш. Пояском лаковым перетянута. Бежит, каблучками стучит, тузом вертит… Ох ты, стерва… Догнали Агашку. Под ручки взяли. Близко-близко в личико пухлое заглянули. Зазнаваться стала?
— Иль денег много накопила — рыло в сторону воротишь?
— Ничего подобного — одна ваша фантазия…
Купили ей цветков. Красных и синих, всяких. Цена им сто тыщ. Ванька швыркнул в рожу торговцу десять лимонов и сдачи не требоват: пользуйся, собака, грызи орехи каленые… Агашка гладит букет, ровно котенка.
— И зачем эти глупости, Иван Степаныч? Лучче б пиченьев купили.
— Дура, нюхай — цвет лица лучше будет: цветы с дерева любви.
Агашка сияла красотой, но печальная была. Пудреный носик в цветки и плечиком дернула.
— И чего музыка играть перестала?..
Гуляли-гуляли — надоело. Как волки овцу, тащут Агашку под кусты, уговаривают.
— Брось ломаться.
— Не расколишься: чай, не из глины сляпана, брось…
— И опять же мы тебя любим. А ты-то нас любишь ли?
Щерится на бравых морячков, ровно коза на овес. Поджала губки крашеные. Клеш, между прочим, замечательный, даром что ночью и то превосходный клеш: ах, мять не хочется… А моряки красивы сами собою, и им от роду только…
— Люблю, люблю, а никакого толку нет от твоей любви. Это не любовь — одна мотивировка.
На корабль ворочались поздно. Пьяная ночь вязко плелась нога за ногу. Окаянную луну тащила на загорбке в мешке облачном. Дружков шатало, мотало, подмывало. Ноги — как в вихнутые: вихлить, вихлить — раз на тротуар да раз мимо. Травили собак. Рвали звонки у дверей. Повалили дощатый забор. Попробовали трамвай с рельс ссунуть. Ввалились в аптеку.
— Будьте любезны, ради бога, мази от вшей.
Таращит аптека заспанные глаза:
— Вам на сколько?
— Мишка, на сколько нам?..
— Штук на двести! Ха ха ха ха…
С ревом на улицу. Мишка Ванька, Ванька Мишка разговорец плели… Ванька в Мишку, Мишка в Ваньку огрызками слов.
— Женюсь на Агашке… Токо больно тощая стерва — мослы одни.
— Валяй.
— Она торговать — я деньги считать.
— В случай чево и стукнуть можно: разы-раз и голову под крыло.
— Куда куски, куда милостинки… Службу по боку. Шляпу на ухо. Тросточку в зубы и джа-джа джи-вала… На башку духов пузырек. Под горло собачью радость. Лихача за бороду. Гуляй малый…
Собачья радость — галстух. Агашка, у Агашки лавка галантерейная в порту…
В железном цвету кораблюшко, в сером грымыхе, сытом лоске бока. Шеренгами железные груди кают. Углем жадные рты люков. И так и так заклепками устегано наглухо. Одних клапанов десять тысяч — все занумерованы: каждый винт в корабле на учете. Со свету до черна по палубе беготня, крикотня. С ночи до ночи гулковался кораблюха. В широком ветре железные жилы вантов, шкотов, гитовых: гуууу юууу. Рангоут под железо. В захлеб бормотливой болтовне турбин — буль уль уль пульк ульх: жидкого железа прибой. Дубовым отваром, смолкой хваченая оснастка задором вихревым стремительно вверх! в стороны! водопадом! по крыльям мачт хлесть! хлесть! Утречка вымя теплое, вязкое. Кубрик в жарком храпе. Молочный сонный рот хлябло: «пц’я пц’я»… В стыке губ парная слюна — по пушистой разгасившейся щеке. Прикурнуло румяное сердце, воркует голубем. Мертвецки пьян молодой сон. А железное кораблево сердце в железном бое, в сердитом урке. В медный лоб солнца, в уши моряков бьет дудливой стаей железных:
Зу зу зу зу зу зу ууу!.. Зу зу зу зу зу зу ууууу!..
Побудка. По кубрику и рядам спящих Федотыч, вахнач, старшины и иного званья люди с свистками, дудками, с крикоревом, с моряцкой крепкой молитовкой, ровно с крестным ходом:
— Вставать, койки вязать!
— Поднимайсь, братва!
— Ээй, молодчики!
— Вставать, койки вязать!..
Слаще поцелуя сонь утренняя — не оторваться. Из-под казенных шинельных одеял льет-бьет крепкый дух теплых молодых тел. Недовольные глаза сердито в начальство. Бормот под нос:
— Шас ша…
— Разинули хлебалы-то…
— Рано — и чо бузыкать безо время?..
В позевотину. В одеяло. В храп. — Это те самые разговорчики, которые… И вторым ходом шел Федотыч с свитой, с шумом, руганью и свирепыми причитаньями. Шутка ли сказать — двенадцать годков боцманил старик: к лаю приохотился, ровно поп к акафистам. От самого последнего салаженка до боцмана на практике всю службу до тонкости произошел. Каждому моряку с одного погляду цену знал. Крик из него волной, а до чего прост да мягок старик и сказать нельзя. — Вторым ходом шел, стегал руганью больнее плети:
— Встава-а а-ать…
Время в обрез. Вскакивают ребята, почесываясь. Койки шнуруют. Койки в бортовые гнезда: у каждого свой номер. В штаны. Пятки градом. В умывальнике фырк харк. Краснобаи рассказывают никогда не виденные сны. Здесь же на ходу сговор о работе…
— Кипяток готов!..
— Есть!
Котелки, бачки, кружки, сухари ржаные, сахару горсть на целую артель. И только губы в кружку махнешь — сигнал на справку: чавкать некогда, все бросай, пулей лети наверх: прав Федотыч — раньше надо вставать. Пятки дробью: через полминуты по бортам в нитку, вытянуты шеренги.
— Варасов?
— Есть!
— Викторов?
— Есть!
— Чурилин?
— Есть!
— Славнин?
— Есть!
— Рожков?
— Есть!
Есть! Есть! Есть! Есть!
Капитан с полуюта отзывает Федотыча от строя и морщится — ругань слышал капитан.
— Воздерживайся, старик… Приказ — строго.
— Есть — это в счет дисциплины, а самого мутит: долго пыхтит, сопит загогулистой трубкой в смысле несогласия.
— Ну?..
Горячую трубку в карман. Руки по форме. В просмолку словам устало качает головой:
— Декрет декретом, Вихтор Митрич, а при нашем положении без крепкого слова никак невозможно… И то сказать: слово не линек: им не зашибешь… Так только глотку пощекотать…
Капитан в свое время тоже ругаться не любил. Сумрачный отвертывается. Ломаются брови, ломаются углы крепко сжатого рта. Говорит с откусом капитан: форменная качка, не иначе. Федотыч знает своего хозяйка до тонкости, до последнего градуса… Сейчас будет вздрайка…
— Службу забыл, а еще старый боцман. Вышибалой тебе быть, а не боцманом военного судна. Команду распустил. Безобразие. Ты за своих людей мне ответишь…
— Есть — Федотыч мелким мигом смаргивает. Капитан-то, Вихтор Митрич, тяжеленько вздохнул, ровно море переплыл, да и давай-давай чесать:
— В строю стоять не умеют. Подтянуть первую шеренгу левого борта: на два дня без берега. На полубаке вечером песню пели. — Нелюдимо наше море. Запретить. Море загадочно и таинственно — не следует навлекать гнев его дурацкими песнями.
Самоволная отлучка с корабля рулевых Клюева и Рытова. Неделю без берегу и по пяти нарядов. Почему проглядел вахтенный начальник? Расследовать и привлечь. Подробности доложить через полчаса лично.
Вчера, после вечерней окатки палубы, плохо протерты колпаки вентиляторов: блеску должного нет. Не-до-пу-стимо!.. Виновных наказать по своему усмотрению.
Понятно?..
— Есть! — через левое плечо Федотыч да ходу — приказ сполнять. Сам вернул его:
— Постой… Погоди.
Тяжелый, как падающая волна, капитан невидящим глядом режет шеренгу молодых, черепичные вершинки домов, полощется в оглохших просторах… Коротким густым хлопком поласкал боцмана, жадно вгляделся в его бессмысленно-вытаращенное лицо, пусто отвернулся и рассовал слова-гири:
— Относительно ругани ты, боцман, безусловно прав. У меня у самого язык саднит… А все же воздерживайся. Дда..
Капитан густо вздохнул. Федотыч вздохнул:
— Ничего не попишешь, Вихтор Митрич… Ба-ааалыдущий шторм идет — надо держаться.
— Да. Дуюот новые ветра. Ничего не попишешь, старик. Надо держаться.
Широкой ровной волной, буй-порывами хлестали новые ветра… Играли, ветрили новые веселые ветра…
На мостике СТАРПОМ. Маленький, визгливый, цепкий, козонок. Брось в тысячную толпу — сразу узнаешь: военный. Одна выправка чего стоит! Посадка головы! Корпус! Орел. Привычка кричать с юнкерского осталась. Старпом сердит: вчера спуск флага вместо обычных 6 отнял 30 секунд. Позор! Чорт знает что! Скоты! Старпом угнетен, старпом удручен: он любит точность и свой корабль. Плохо спал, до завтрака не дотронулся: в чувствах расстройка. Перегнулся с мостика, кричит на полубак: в визге злость жгет:
— Не плевать!
— На борту не виснуть!
— Ходи веселей! Назаренко, два наряда!..
На полубаке, на брезенте (штоб палубу не вывозили) жарко разметались кочегары — только с вахты сменились: черные, головяшки. Одни зубы сверкают. Солнце лижет кочегаров. Ветер продувает легкие. С мрачным весельем поглядывают на мостик.
— Лай, лай, зарабатывай советский хлеб…
— Злой что-то нынче.
— Он добрым никогда не был.
— Держись, палубные, — загоняет.
— И чего, сука, орать любит?
— Дворянин… Аль не видал анкету-то?
— Ааа.
— Оно и похоже.
Через весь корабль гремит, катится команда.
— Третьи и седьмые номера, стройсь на левых шканцах!..
— Выходииии!..
— Треть, седьмые номера на лев шканцы!..
— Шевелись!
— Подбирай пятки!..
— Треть, седьмые номера!..
Бегут боцмана и старшины: разводка по работам.
Солнце на ногах. Команда на ногах. Верхом на корабле. Вперегонышки швабры, метелки, голики. Плещется песок, опилки. Веселое море опрокидывается на палубу, заливает кубрик. Глотки котлов отхаркиваются корками накипи. Топки фыркают перегаром: зернистой угольной золой. Всхлипывают турбины. Гремят лебедки, опрокидывая кадки шлаку в бортовые горловины. Крик дождем. Руг градом. Работа ливнем.
— Давай! давай!..
Солнце горячими крыльями бьется в мокрую палубу, щекочет грозные пятки, смехом кувыркается в надраенной до жару медной арматуре, поручнях. Руки ребячьи, а хваткие — артельные. Глаза — паруса, налитые ветрами. Глотка у Федотыча луженая: