Четверо рабочих готовятся итти обедать. Все это — коренастые мужицкого вида работяги. В лесу родились, в лесу и выросли. С ним сжились, и лесной край им все: мать, хлеб и могила. Силу мозолистых рук отдавали для наживы промышленников и заводчиков. Не знали, как поступить иначе.
А рядом с ними — Дема. Он всегда с открытой головой, с открытым воротом засмоленной гимнастерки. Вот уже неделя, какой хлопочет об артели. Пильщики говорят:
— Что ж, артель — дело хорошее. Маловато нас. Товарищей надо кликнуть.
И кликнули. Разослали весточки повсюду. Ждали их приезда со дня на день. Про Дему говорили:
— Любит поваландаться с нашим братом. Чудной парень!
Вот и теперь. Вместе с ними Дема шинель в накидку и приготовился на обед. А в это время с заднего крыльца хозяйского дома торопливо вышел Мартын Петрович и негромко позвал:
— Дема… Дема….
И когда подошел отец совсем близко, спросил его Дема:
— Что, батька?
— Поговорить надо, — и тревога замечалась в голосе Мартына и в его торопливых движеньях. Оба присели рядом.
— Что с Ольгой?
— В больнице.
— Опасно?
— Не знаю, Не хожу к ней. Некогда.
— Да… Вон оно што, соответственно. Некогда…
И, взглянув прямо в глаза сыну, решительно сказал Мартын Петрович:
— Уезжай отсюда поскорей!
— Это позвольте мне знать…
— Слушай, Дема… Я не могу больше… Или я, или ты!..
— Врешь, батька. Или они, или мы! Сознавайся!
— Дема!
— Сознавайся. Готов раскаяться? А? Вижу тебя насквозь, батька.
— Чего ты? Я только сказал тебе. Ради твоей пользы, соответственно. Напрасно, мол, лбом о стену бьешься.
— А если не напрасно? Сегодня нас пятеро. Завтра будет больше.
— Ну, так что же?
— Батька, давно ты перестал верить вот в это?
Дема вскинул рукой, и на ней увидел Мартын мозоли и прилипшую смолу.
— Не выдержишь, Дема. Поверь отцовскому слову! Впятером чего добьешься? Да и какие это твои пролетарии, соответственно? С ними, Дема, каши не сваришь. А ты вот что, Дема, учиться поезжай. Инженером будешь, соответственно. Тогда какой заво-о-од построишь!
Дема помолчал и ответил:;
— Уеду. Вот только артель поставлю. Еще недельку дай сроку.
Переглянулись оба. Видит Дема — искренно говорит батька. Посмотрел тот — поддался Дема. А самому нелегче. Знает Мартын, что впереди предстоит до-дна испить чашу житейской горечи. Не лучше ли сейчас разрубить узел? А Дема опять виновато оправдывался в чем-то:
— Ладно, батька. Первый раз отступаю. Легче было на фронте воевать, чем вот здесь, в болоте.
— Вот то-то и оно… Не всю-то жизнь по гладкой дорожке итти. Встретишь и овраги, и ухабы. И мало ли тут нашего брата увязло!
— А все-таки, батька, все-таки…
Дема не договорил. Вертевшаяся в голове мысль не поддавалась. В этот момент с заднего крыльца послышался громкий раздраженный голос хозяйки:
— Чего уселся? Как путный тоже, разговор завел с разбойником!
Сзади Домны, заложив руки в карман, злорадно усмехаясь, стоял Яков Григорьевич. А сама Домна еще громче:
— Таких мерзавцев в шею надо гнать со двора. А он, на-кось, тары-бары развел. У-у, ирод этакий!
Мартын встал, поднял руку:
— Домна…
— Молчи уж, не разевай кадык!
— Домна, замолчи!..
— Кто? Я — замолчи? В своем доме молчать? Довольно уж, намолчалась.
— Домна, с цепи, что ль, сорвалась?
— У, бесстыдник! Что я по-твоему — пес какой-нибудь? Спасибо, женишок, спасибо! Отблагодарил ты меня за хлеб, за соль, за, мою любовь…
— В чем дело? Домна?
— Ишь, дитем притворился! Ничего не понимает. Вон, этот выродок твой, дочиста ограбить нас хочет, последнюю рубашку снять!
Шаг за шагом, Мартын Петрович подвигался ближе к крыльцу. Он занес было ногу на нижнюю ступень, да так и остался.
— Вон отсюда! Убирайся! Убирайся! Знать тебя не хочу!
Домна повернулась и захлопнула за собой дверь. На крыльце остался один Яков Григорьевич. Он стоял в той же злорадно-торжествующей позе.
— Почтенному исполкомщику! — Яков Григорьевич снял шляпу. — Каково? Вот так баба! Хи-хи-хи! Положеньице! Ась?
Подошел Дема и взял отца под руку.
— Пойдем, батька.
— Нельзя же так… Ах она… сволочь…
На крыльце не унимался Яков Григорьевич. Он с хихиканьем приседал, качался, подбоченивался.
— Величайший скандал! Необыкновенное происшествие, хи-хи-хи! Грядите, честная публика, на сие великолепное зрелище!
— Замолчи, болван! — крикнул ему Дема.
— А, новый хозяин. Мое почтение! Хи-хи-хи! Утешаете папашу?
— Дурак.
— Еще бы! Это вот вы, умные люди… Куда нам до таких, умников!
Мартын Петрович рванулся из рук Демы:
— Пусти, я с ним разделаюсь!..
Дема еле сдержал буйный порыв отца.
Вернулись с обеда пильщики. В воротах один из них не успел потушить цигарку. С руганью и матерщиной набросился на него Яков Григорьевич:
— Хам! Порядку не знаешь, голопузый чорт! Лесопилку отняли да еще дом спалить?
Рабочие спокойно шли своим чередом, только один отозвался:
— Эй, петух, чего расхорохорился?
Яков Григорьевич не унимался. Тогда самый молодой из пильщиков вскочил на крыльцо, и не успел прежний хозяин скрыться за дверью, как сильные руки схватили его за шиворот и потащили с лестницы. Он заорал благим матом. Отворилась дверь, выглянула Домна Никаноровна.
— Ой, батюшки! Караул! Человека убивают!
А сама поспешно скрылась за дверью. Дотащив прежнего хозяина до ворот, молодой пильщик, под общий хохот своих товарищей, толкнул его коленкой под зад, и несчастный Яков Григорьевич кубарем полетел в канаву.
Смеялись рабочие, смеялся Дема, и даже Мартын Петрович улыбнулся. Улыбнулся и взглянул на сына с таким видом, как будто просил прощение за прошлое. И не словами, а лучше всяких слов сказал этим взглядом отец своему сыну.
— Я весь, весь твой!
Дема спокойно проводил отца до переулка.
— Революция, батька, на-ча-лась. Посмотрим, что будет дальше. Уж очень мне некогда. Ужотка забегу к тебе. А ты не волнуйся…
— Зачем… Брось… Не надо…
Мартын Петрович незаметно смахнул невольно налетевшую слезинку, и торопливо зашагал вдоль пустынной улицы.
Дема вечером записку получил. Это уже в третий раз. Первые две лежат где-то заткнутыми в щелях прежнего чуланчика в доме Федосеевны. А теперь Дема по-артельному вместе с другими пильщиками ютится в деревянном сарайчике.
Ольгина записка совсем коротенькая.
«Милый Дема! Вышла из больницы, и некуда теперь деваться. Федосеевна гонит с квартиры. В комнате у меня все очистили. Думала, что при тебе в сохранности будет, ан нет, ты ушел. И ни разу ты мне не ответил. Дема. Вот как я тебе помешала! Ну, ничего, авось когда-нибудь и перестану мешать. Прощай. Дема. Не сердись.
В первые два раза Ольга писала подробнее: как ее отвезли в больницу (это на другой же день после того памятного вечера); как она решила бесповоротно перебраться в Москву (все равно, хотя бы пешком); как сказал ей доктор об ее неосторожности (помнишь, тогда на прогулке, в частельнике?..). И еще о многом напоминала Ольга. Она совсем, совсем не хотела мешать ему… Ведь у ней больше никого нет в этом проклятом городке…
Хочешь сердись. Дема, хочешь нет. Тебе я ото всего сердца клянусь. Дите твое не пропадет, я его так буду беречь, что и выразить не могу, Дема. Приедешь в Москву, заходи, покажу тебе наше сокровище, будем вместе пестовать. Напиши ты мне хоть пару слов. Неужто некогда? Разве это помешает твоей работе? Я ведь знаю, какой ты человек… Помнишь, ты все говорил: это нельзя нашему брату, это не годится… Другая бы, конечно, обижаться стала на такого человека… Ну, а я не сержусь. От тебя назад вернуться не требую, а чтобы по пути-дорожке итти вдвоем, больше ничего и не надо».
Дема торопливо шел к батьке, совершенно не замечая встречных людей.
«Больше ничего ей не надо… А что нужно мне?»
Он жадно ловил ответную мысль:
«Свою собственную, вот эту свою маленькую жизнь поставить надо. Вот что мне нужно»…
А другая мысль быстро-быстро, как волна, спешила на смену, росла, ударялась в сознание, и его, самого Дему, вздымала на высоту своего гребня.
«Чем дальше от своей жизни, тем лучше!..»
Дема остановился.
«А что, не итти ли на квартиру Ольги?»
Два желания мучительно в нем боролись: раз навсегда порвать с Ольгой — это одно. Вновь с ней сойтись и самому перестроиться — это другое. Какой путь выбрать?
Тогда захотелось Деме услышать чей-нибудь дружеский совет, встретить теплое участие со стороны. И он быстро-быстро зашагал к домику отца.
Ничего не изменилось вокруг Мартына. Вот оно, все на старом месте: мешок картошки в углу, жестяной чайник на столике, бутылка с постным маслом и та же рухлядь повсюду. Только сам батька совсем не тот. Была в нем раньше уверенность в правоте своей, а теперь и следа ее не сыщешь. Была впереди такая вот полоска, по-своему ярко-манящая, а теперь нет ее, — улетучилась, растаяла. Чувствует Мартын Петрович: пустота в нем стала. Хорошая, облегчающая, И на место вытравленного просится иное, чего он никак еще не найдет пока.
В четырех закопченых стенах сидели оба, отец и сын, как два отшельника, пришедшие обрести мир и оправдание друг перед другом.
Первым заговорил Мартын:
— На завод поеду завтра же.
— Почему — завтра?
— Чем скорее, тем лучше. А ты как?
— Я? Я не знаю…
— А об Ольге ничего-таки не проведал?
— Надо ли итти к ней, батька?
— Э-эх, Дема, бить нас с тобой, соответственно, надо.
— А меня за что?
— Как за что? Жил ты с ней, увлек ее за собой, и вдруг на! не хочу больше! Дескать, мешаешь ты мне партийную непорочность соблюсти и прочее, соответственно. Еще бы! Детишки пойдут то-да-се, свой уголок придется приспособить. Не желаю, дескать, в такой грязи пачкаться! А она-то, Дема, любила тебя! Э-эх!..
— Так что же делать, батька?