о раскрыты.
Тишина в зале достигает высшей чистоты. Никто не шелохнется. Только вдова раскачивается все заметней. Она смотрит теперь на грудь покойника, где сложены его руки с худыми, длинными пальцами. Она все качается, все качается, но не сходит с места, не падает. Аносов и Кулябин не спускают с нее глаз.
Напряженно гудит вентилятор.
12 декабря с.г. состоялось торжественное открытие N-ского районного рабочего общества потребителей. Кооператив организован из трех объединившихся обществ потребителей. После проведенной перерегистрации и вербовки пайщиков количество его членов достигает 23 000 человек. Обороты кооператива в текущем хозяйственном году достигнут внушительной цифры — около миллиона рублей.
Многолюдное собрание было открыто председателем райсовета т. Палкиным, который предложил почтить вставанием память недавно скончавшегося председателя правления к-ва т. Журавлева. Затем с большим докладом о деятельности и ближайших задачах кооператива выступил новый его председатель т. Симаков, который сообщил, что в настоящее время прорабатывается вопрос о присоединении к N-скому кооперативу кооператива «Красный табачник», после чего N-ский кооператив станет единственной мощной кооперативной организацией в районе. Докладчик осведомил собрание, что в этот же день состоялось открытие трех новых магазинов кооператива, большой столовой при заводе «Путь к победе», трех уголков матери и ребенка и пр. В ближайшее время будет открыт заканчивающийся постройкой хлебозавод с производительностью 3000 пудов хлеба в сутки, две столовых и т. п.
По окончании доклада состоялся концерт.
Мих. Голодный
У дверей твоих брожу я…
У дверей твоих брожу я,
У дверей твоих хожу я;
За окном и мрак и тишь.
Спишь ли ты или не спишь?
Спит он, спит он, город гулкий.
Перекрестки. Переулки.
Реки темные. Мосты.
Всюду — ты и ты, и ты.
Чем, скажи, тебя обидел.
Не знавал других, не видел.
Сколько знала ты других,
Сколько отдала для них?
Ветер. Холод. Мостовые.
Люди. Тени неживые.
В небе месяц, как бельмо,
Что ж она — любовь, ярмо?
Братцы! я любил девчонку;
Пел ей песни, звал ребенком,
А она меня, смеясь,
Обманула двадцать раз.
Осенняя Москва
Все бело: человек,
Дома над головой.
Осенний первый снег
В Москве и над Москвой.
Снежинкам падать лень,
Кружат они, кружат.
Опять авто гудят,
Встречая новый день.
Довольное лицо,
Спокойный резкий взгляд,
Выходит на крыльцо
Товарищ бюрократ.
Ой, ой забавно как!
Он щурится на свет!
А хорошо бы вслед
Спустить ему собак!..
Темно. Темней. Сухой
Все сыпет, сыпет снег.
Спешит к жене домой
Печальный человек.
Чудаки
Поэтов много собралось,
Мне видеть всех их довелось,
Я слушал их и думал: всяк
Из них посвоему чудак.
Один из них, безбожно пьян,
Забавно целовал стакан
И говорил: «Меня здесь нет.
Я опоздал на сорок лет».
Старик со шрамами на лбу
Сказал: «Друзья, я пел борьбу,
Я звал на битву, битвы сын,
И вот взгляните — я один».
Вон белокурый. Спит — не спит?
Нет, горько плачет он навзрыд:
«Поля мои, знакомый дом,
Висеть мне ночью над окном».
А самый толстый и тупой
Сказал, качая головой:
«На вас глядеть — повесишь нос,
Нет хлеба — мы найдем овес».
Из тех, что были, многих нет,
А скоро ли придет рассвет?
Быть может, по дороге к нам
Он весь достался чудакам?
Евсей ЭркинО, щебет рассветной дороги!
О, щебет рассветной дороги!
По пояс клубится туман.
А из лесу, как из берлоги, —
Растущее солнце. И дроги
Грохочут под говор крестьян.
Догонит меня лошаденка,
Окинут глаза старика.
В сиреневый дым бороденка.
Копыто визгливо и звонко
Ударит в кремень бугорка.
И мимо, — с кустарником вровень.
И влево, — где ельник и дуб
Так зелено-полнокровен,
Где много распиленных бревен
И птиц, и грибов, и халуп.
Как плещется летнее небо,
В нем синь одичалых гвоздик!
Туман догорает, но где бы —
Он ищет — от рыжего хлеба
Укрыться в тенистый тупик:
В лесу еще сыро, роса там…
И тянется к чащам лесным…
Колеса сухим перекатом
Гремят по полям полосатым,
Картофельным и аржаным.
Иду. Про себя напеваю.
И столб телеграфный поет.
Дорога прямая, кривая,
С ромашковой россыпью с края,
С мечтою, летящей вперед!
Амир Саргиджан
Напевы
Как опустив кувшин свой в водоем зеленый,
Ты вынешь воду, чистую, как воздух,
Так в глубине окраин и предместий
Черпает жизнь дыхание событий.
Когда, очнувшись по́утру у милой,
Замечу я
На ней цветок измятый,
Мне кажется,
Что это смято сердце…
И я встаю и ухожу скитаться.
Если бы песнями сделать
Выкрик казнимых,
Если бы жизни соткать,
Как ковры, из сказки, —
Много было б на свете
Песен прекрасней жизни,
Много было бы жизней,
Больших, как замысл…
Бледный мальчик глядит на звезды:
«Говорят, там такие ж люди»…
Мы ж любовно проходим землю,
Ведь и звезды, верно, такие ж!
Когда-нибудь стихи машиной станут делать.
Но и тогда, поэтом будет тот,
Кто во-время машину остановит.
Ковры
Горами проходят стада,
На пастбищах пыльных пасутся.
Под тяжестью меха, всегда,
Им лень от земли отогнуться.
Но лето бока их нажжет,
Хвосты ожиревшие шаром,
И шерсть с них под солнечным жаром
Красавица с песней стрижет.
Расчешет руно и расправит;
Промоет, просушит, и вот
Красильщик, скрутивши его,
В сияние красок оправит.
Не чудо ль, недавняя шерсть
Шелками ложится на персть,
Цветет на руке лепестками, —
Ни взять ни ощупать руками!
Не чудо ль, туранская пыль,
Шершавый туранский ковыль,
Вдруг стали не шерстью, а пеной
Под песней красавицы пленной!
А голые овцы орут
И пыльные пастбища мнут.
Но если жилище прохладно,
И муж принесет ей цветок,
Ткать будет легко и отрадно,
Послушней забьется челнок.
Нить синяя — грусть означает,
Нить красная — значит любовь,
А желтая нить молочая
Таит долголетнюю боль.
Узор расцветает, как роза,
Над розой кувшин и луна,
И черною ниткой — угроза —
Очерчена тень кувшина.
Но самая жгучая мука
Лиловая нитка — разлука.
Из нитей сплетая узоры,
Из дней месяца и года,
Все ткет и, потупивши взоры,
Мечтает: «Возьмет города,
Врагов распугает, и снова
Вернется супруг дорогой…»
И тихо вплетает в основу
Нить белую — ревность — к другой.
И вот, доведя до предела
Кайму по ковру, по тонам,
Свой локон, чуть-чуть поседелый,
В узоры вплетает она…
Читай эти хитросплетенья
Нежданных фигур и тонов,
Где легкие пальцы в смятеньи
Вписали мерцание снов.
Узор завершен до вершины.
Но брезжит сквозь радость ковра
Под хлесткою плеткой мужчины
Родная, как сердце, сестра.
Н. ОгневДевочки
Москва пылала ядовитыми лиловыми огнями, гробы домов вертелись прыгали, неслись в вечность на пламенных колесах реклам; Тверская вставала от Трухмальных до Охотного неизбываемой, незабываемой во все времена, пространства и сроки мученической, крестной, женской голгофой, огненно-желтым билетом капитала, — клейменым билетом, сифилитическим билетом, прожженным гноем на три аршина под камни мостовой.
В ресторане Козлова, наверху, размашисто шагая, в белых подштанниках под Тестова, услужали официанты. Гремел орган, но и оркестр. В ресторане было, как всегда к вечеру, после странно-сонного утра с клопами на залитых скатертях, после тяжелого трудового дня с обедами а ля карт и похмельной руготней метрдотеля, как всегда к ресторанному вечеру, с перетертыми в тысячный раз рюмками на стойках, с барабанным оркестром автомобилей за окнами, с виолончельным аккомпанементом вентиляторов под потолком.