* * *
Я помню свое случайное паломничество на юг Казахстана к старухе шаманке
Был конец октября и казахстанские степи выцвели и загрубели
Ветер выточил линии у подножья Тянь-Шаня
И каждое утро я взбиралась по желтому склону на гору
Пастуший пес шел вдалеке он всегда шел на дистанции
Так корабли не подходят близко во время шторма мало ли что – резкий порыв и пробьешь носом борт соседнего судна
Пса не чесали и он шел потряхивая серыми колтунами на скудных боках
Только однажды мне удалось сесть рядом с ним и погладить его по большой голове с под корень срезанными ушами
Его череп был твердый как тяжелый серый валун здесь таких валунов было много
Пес ласки не знал он был здесь для дела
Ласкались и льнули к ногам дворовые собаки
Они боязливо на полусогнутых разбегались когда мы приводили отару
А потом скулили и просили еду у порога
В кухню им входить запрещалось
Только кошки ходили на кухню
Тихие овцы шли
И звук с каким каждые губы из стада отрывали старую травку был похож на звук с которым капля бьется о деревянный карниз моего балкона
Овцы пахли кизячным теплом
Иногда издавали блеяние
Воздух над подножием горы был стылым
Было скучно и холодно стоять на одном месте
Поэтому мы – я и мой компаньон старый пес – не давали овцам подолгу оставаться на месте
Мы шли под небом
Медленным теплым стадом
Наступая на крупные гранулы льда в рыжем межтравье
Я думала смерть похожа на это долгое восхождение
Отшлифованные ветром холмы казались близкими на ладони распахнутой дали
И мы взбирались на них но каждый раз мелкий холм обращался непреодолимой горой
Как объяснить эту игру масштаба?
Каждый холм при обходе изменял свой изгиб и мне казалось что в какой-то момент я запомнила эту местность как контур собственных пальцев
Но забравшись на гору я смотрела на руку и насмотревшись на свет не могла ее осознать как часть своего тела
Старуха шаманка говорила что эти места – тело дракона
Он прилетел сюда и сложив свои крылья и хвост задремал
Иногда я ощущала его тепло под ногами
И горы рябились как спящие крылья или собранная пятерня
Я забиралась на холм и смотрела как серое стадо медленно преступая сдвигается к горизонту
Достав свою Nokia я ловила сигнал
Я ждала редкие смс из России
Когда стадо скрывалось в каменной складке я бежала по мерзлой земле
чтобы не потерять из виду овец
И пес шел параллельно
Скупой на тревогу он метил редкий кустарник
Мне сказали зимой сюда не приезжают
Иногда паломники привозили конфеты и концентрированное молоко
Невестка старухи каждый день варила картошку и приносила заскорузлые баурсаки
Конфеты на керамическом блюде редели и я каждый день выбирала что-нибудь повкуснее
Я их ела вприкуску с крепко заваренным чаем на молоке из низкой пиалы
Дни тянулись так тянется лента закатного облака над плоскогорьем
Я выводила баранов а вернувшись шла чистить коровник
Мне говорили что я приехала в самое мрачное время
Зимой мне сказали редко режут барана и приходится есть картошку на вонючем курдючном жире
Иногда я просила кислый густой айран у невестки старухи и медленно маленькими глотками к вечеру его доедала
Можно было уехать
Но некуда было ехать
Здесь я была при деле
У меня была миграционная карта по ней я могла жить там еще шесть недель
Сначала я жила нелегально но потом дала взятку местному бюрократу и он поставил печать
Шаманка и ее сын помогли мне им были нужны рабочие руки
Мне говорили что зима здесь – самое тяжелое время
Однообразная пища а линия горизонта делит небо и серую степь на две части
И говорили если дожить до нового года можно увидеть смерть
Старики туда ехали умирать
Смерть встретить легче если за ней приехать на святое место
Перед отъездом я закачала в свой MP3-плеер купленный в «Евросети»
Немного эмбиента и теперь смотрела
как белая нитка зацепилась за травку и нервно тянется к белому солнцу на горизонте
И слушала burial и Hol Baumann
Я поднимала к глазам маленький пластмассовый плеер а потом отводила его на расстояние вытянутой руки
На фоне серо-белого хребта Тянь-Шаня плеер казался ненастоящей выдуманной вещью
Время ветра колыхавшего травы было тугим и непостижимым
Медленно он двигал горы
Несколько легких землетрясений в предгорье и хребет перестроился как баранье стадо на выпасе
Камни упали в ущелье
Дракон выдохнул в дреме
Мне сказали иногда шаманка танцует
При мне она танцевала дважды
И пела отгоняя шайтана
Я сидела на панцирной сетке и перебирала картошку
когда услышала крики: в лоскутном жилете с вытертым мехом она била палкой по гравию на дороге и что-то кричала на староказахском
Я видела тьму и не знала как с ней справляться
Возможно причиной были дешевые галлюциногены которые мы покупали в аптеке и по несколько часов отбивали из сиропа от кашля
Но восстанавливая события в своей памяти я понимаю что тьма приходила ко мне и до сиропа от кашля
И до метамфетоминовых марафонов
Она вставала вокруг моей детской кроватки
А когда я одна сидела на пустыре в Сибири
Я чувствовала сладкий запах и чужое присутствие рядом
Иногда шаманка звала всех в кухню – темный ангар без окон обитый гофрированным железом
И сев во главе дастархана на староказахском отвечала на вопросы паломников
И ее сын высокомерно как будто над ним не горит мутный светильник
Но сияет золотая корона
Медленно передавал ее сообщения
Шаманка копалась в бараньем жарком так моя бабка копалась у себя в огороде – задумчивая и больная
Шаманка темными пальцами из-под картошки достала жирное колено барана и мне протянула
Такой был обычай – она кормила паломников как своих собак
Нужно было поймать губами конфету или кусок надкусанного баурсака
И с набитым ртом и почтением благодарить: рахмет апа
После ужина она говорила что готова ответить на любой из вопросов
И я через ее сына спросила
Что мне делать – тьма приходит ко мне
Она и сейчас я сказала стоит за моей спиной и хочет со мной говорить
Но о чем с ней беседовать я не знаю
Старуха на меня посмотрела посеревшими от времени глазами
И медленно заговорила – сын перевел —
Она не хочет тебе ничего плохого но и хорошего от нее ничего не будет
Просто живи с ней – это твой дар
Твоя темень внутри принадлежит мертвым
Это твой дар – она еще раз повторила
Тебе от нее не будет ни хорошо ни плохо
Так живут на земле —
Среди травы и камней
И никто не злится на камень от того что он лежит под ногой
А теперь она сказала иди на гору и думай – все умрут и тебе придется жить одной окруженной призраками
* * *
После третьей рюмки Светлана размякла, и я, заметив это, обратилась к ней и попросила передать мне селедку. Светлана спешно подняла тарелку и пальцами схватила рыбий хвост. Пока она проносила его через весь стол, все с напряжением молчали, потому что казалось, что кусок вот-вот упадет в салат или на тарелку с овощами. Но Светлана положила рыбу на мою тарелку и сказала, что помнит, что я люблю хвостики. Мать и бабка с облегчением выдохнули, этим жестом Светлана показала всем, что я прощена. Она подняла на меня глаза и игриво спросила, куда делись мои волосы. Я рассказала ей, как нечаянно попала на юго-запад Казахстана к шаманке, которая лечит людей аскезой и предсказывает будущее. Шаманка обрила меня. В огромных Светланиных глазах засветилось любопытство, она спросила, можно ли ей тоже поехать туда. Она болела туберкулезом уже несколько лет, но лечение не приносило никаких результатов. Я, сказала она, даже ездила в Иркутск в областную туберкулезную больницу, но они не смогли меня вылечить.
Я рассказала ей, как однажды к шаманке привезли женщину. Ее дочь внесла женщину во двор на руках. Казалось, что от нее совсем ничего не осталось кроме кожи и костей. Она практически не открывала глаз. Когда дочь положила ее, обернутую в махровый халат, на гравий и вытерла пот со лба, из кухни вышла шаманка и поприветствовала женщин. Дочь больной сказала шаманке, что мать не ест уже три недели, не может двигаться, отказывается от воды и только лежит на своей кровати. Старуха подошла к умирающей и раскинула полы халата: все увидели, насколько истощено тело той женщины. На ее белых бедрах еле держались трикотажные трусы, а небольшие груди обвисли и совсем утратили объем. Женщина тихо дышала с закрытыми глазами и не откликалась на зов. Казалось, она уже мертва, но что-то все равно оставляет в ней жизнь, ее сердце по-прежнему билось и гоняло тяжелую кровь по худым венам. Шаманка велела дочери поднять мать на ноги, и та, не запахивая халата на матери, с легкостью подняла ее за подмышки. Голова женщины опала набок, но она так и не изменила выражения лица. Оно было спокойным и безразличным по отношению ко всему, что происходило вокруг. Все паломники и работники старухиного двора с любопытством смотрели на мертвую женщину. Шаманка спросила, чем болеет женщина, и ее дочь ответила, что никто не смог разобраться, что заставило ее мать перестать воспринимать мир и принимать пищу. Шаманка спросила, зачем она привезла ее сюда, и женщина ответила, что старуха – их последняя надежда. Сзади ко мне подошла Айгуль и тихо прошептала, что если эта женщина оставит здесь свою мать, то нам придется за ней ухаживать, пока она не умрет. Мне стало страшно от этих слов, я представила, как вечером буду приходить в общую комнату для сна и видеть это мертвое тело, которое все никак не может отпустить жизнь. Старуха еще раз спросила дочь женщины, зачем она ее привезла, и та, поняв суть вопроса, ответила, что не хочет, чтобы ее мать умерла. Тогда отпусти ее, сказала старуха, пусть сама идет на кухню. Иди и налей себе чаю, обратилас