ь она к мертвой. Но мертвая не ответила, так и оставшись стоять, поддерживаемая дочерью. Шаманка велела женщине отпустить мать, но та испуганно продолжала держать мертвую за подмышки. Шаманка повысила голос, и тогда женщина, повиновавшись ей, отступила от матери на полшага, и та рухнула на гравий как тряпичная кукла, потерявшая опору. Ее полиуретановые тапочки разлетелись, и полы халата задрались, а гравий оцарапал ноги, спину и ягодицы. Женщина не произнесла ни слова, не было слышно даже стона. Она не открыла глаза и осталась лежать в том же положении, которое приняло ее упавшее тело. Люди кругом взволнованно заохали, и дочь кинулась укутывать мать в махровый халат, запахнула полы и закрепила их пояском, а затем снова взяла мать на руки как мертвого подростка. Можно, спросила женщина шаманку, мы останемся ночевать? Шаманка покачала головой и ответила, что не пустит их даже на порог кухни выпить чаю. Она велела женщине увезти мать обратно домой и дать ей спокойно умереть от истощения. Я не смогу помочь, сказала она. Дочь мертвой с мольбой посмотрела на шаманку, и та ответила, что не лечит тех, кто смотрит в сторону смерти.
Выслушав меня, Светлана спросила, что я хотела вылечить у старухи. Мне было неловко говорить, казалось, что моя болезнь в сравнении с чужими страданиями выглядела как глупый каприз. Но, немного подумав, ответила, что мне бы хотелось понять, зачем я существую. На горе, когда я пасла баранов, ответила я, я могла бы остаться надолго, потому что мне всегда казалось, что во всем мире нет места, где мне было бы спокойно.
И там тебе было спокойно, спросила Светлана. Нет, ответила я, там мне было хуже, чем везде, но там у меня было дело – я пасла овец и вычищала коровник. Мать перебила меня недовольным смешком, может быть, ей было понятно, о чем я говорю, но она не хотела подавать виду, и мне показалось, что она почувствовала жаркий укол вины. Она спросила меня: неужели тебе нет места дома, здесь, в Усть-Илимске? У тебя есть своя комната, и здесь ты можешь жить столько, сколько посчитаешь нужным. Я посмотрела на мать, в ее захмелевшие глаза и ничего не ответила. Тогда она встала и ушла курить в подъезд. Бабка тоже встала и пошла посмотреть, что делает притихшая девочка. Мы со Светланой остались одни. Она смотрела на меня, а я смотрела на нее. Пока никого не было, она налила себе рюмку самогона, быстро выпила и закусила куском маринованного огурца. Мне не важно, сказала Светлана, где быть, все равно скоро подыхать, и лукаво улыбнулась мне.
* * *
Во второй мой приезд в Казахстан старуха встретила меня у ворот. Она стояла у шеста, на котором висел череп лошади. Этот шест обозначал границу между ее двором и остальной деревней. Она живет там и сейчас – местные называют ее ведьмой, а паломники просят ее сотворить чудеса. Чудеса, бывает, случаются, только, говорит старуха, нужно для этого слушать свое сердце.
Она встретила меня у ворот, в одной руке она держала вилы, а в другой свой посох, с которого свисали ленты и платки. Старуха велела выпить чай, а потом идти к остальным заняться работой. Она дала мне вилы и сказала, что за домом строят новый загон для баранов и мое дело – разобрать кизячный забор и сжечь его.
Старуха сказала, что я не успела на жертвоприношение. Утром сюда приезжала богатая семья и привезла двух баранов. Всех паломников раздели догола и согнали в яму, над которой рыжему барану перерезали глотку. Теплая кровь стекала на белые тела, а потом, не омывшись, женщины шли мазаться желудочным соком. Ничего, сказала я, я уже была под бараном.
Когда надо мной резали барана, я успела рассмотреть, как он подчинился человеческим рукам и замер, его подняли кверху ногами и занесли над ямой. Двое мужчин держали животное, а третий, отведя баранью голову, полоснул по мягкой шее серым ножом. Темная кровь полилась из раны, и люди рядом со мной потянули руки к струе, они умывались кровью и шептали молитвы. Здесь говорили, что бараны – это животные, которые знают свое дело: говорили, что бараны покорны, они всегда служили людям, поэтому они тихо и со смирением ждут своей смерти. Омыться кровью барана значило стать чистыми и приблизиться к духам рода.
Я знаю, сказала старуха, ты приехала ненадолго. Да, ответила я, на неделю. Я сказала ей, что поступила в институт и больше не приеду, потому что буду заниматься литературой. Она ответила, что знает, зачем я приехала. Она видела во сне моего прадеда-татарина, и он просил благословить меня. Старуха сказала, что благословит, когда я поеду обратно, добавив, что таким, как я, не нужны благословения. Я сама решаю, когда и куда мне идти, а когда кто-то велит мне остаться – сбегаю. В прошлый раз, сказал она, ты сбежала отсюда. В ее словах не было укора. Она знала, что мир – это движение, у которого есть свои причины, и она может влиять на многое, но не на все. Таким, как ты, повторила она, не нужно благословение. Но дух рода просил благословить тебя, и я сделаю это.
Я сдала деньги и документы сыну старухи, надела платок и переоделась в рабочую одежду. За домом две обнаженные женщины в темных кровавых подтеках набирали из таза содержимое желудков жертвенных баранов и обмазывали им груди и лицо. Пахло теплой травой и кизячным дымом. Я подошла и посмотрела в таз: белые, вывернутые ворсом наружу желудки лежали в сгустке собственного содержимого. Был конец августа, и барана выпасли в горах, где влага и тень не давали траве иссохнуть на тяжелом казахстанском солнце.
Одна женщина, Айгуль, узнала меня: она жила здесь еще прошлой зимой, когда я приезжала впервые. Многие жили здесь годами и учились у старухи лечить руками, видеть прошлое и будущее. Шаманка говорила, что каждый, кто приезжает к ней, имеет свой дар. Все, с кем я говорила, имели дар, полезный для других. Мой дар был бесполезен – я не могла никого лечить и не могла видеть то, чего не видят другие. Я жила в темной дымке.
Зачем ты приехала, спросила Айгуль. Я ответила, что приехала навестить гору, а еще, что меня мучает тяжелое чувство, что смерть ходит за мной по пятам. Но эта смерть не моя, а чья-то. Старуха сказала, что я буду жить долгую жизнь, но мне придется всю свою жизнь говорить с мертвыми. Теперь, сказала я, мертвые не дают мне покоя, я живу в темноте от их теней.
Что ты будешь делать, спросила Айгуль. Ее жилистое тело было зеленым от желудочного сока барана, а прошитая люрексом косынка покрывала бритую голову. Я ответила, что буду заниматься литературой. Как странно, сказала она. Ты бы могла остаться с нами и говорить с мертвыми, но выбираешь светский образ жизни. Она говорила это и размазывала фермент по своему животу. В ее взгляде я заметила любопытство. Я не решилась ответить и задала встречный вопрос – долго ли ей осталось жить здесь. Айгуль ответила, что шаманка сказала ей жить здесь пять лет, два года она уже прожила, осталось три. Но, продолжила Айгуль, ей все равно, если будет нужно, она останется здесь и на всю жизнь. С бабушкой, сказала она, спокойнее, здесь мало тревоги и всегда есть еда и работа. Разве тебе не хочется жить с нами, снова спросила она, ты можешь остаться здесь и говорить с мертвыми сколько угодно. Я почувствовала, что просто так мне от нее не отвертеться, и ответила: разве литература это не разговор с мертвыми? Глаза Айгуль стали пустыми, теперь ей было неинтересно со мной говорить. Она наклонилась к тазу, выпотрошила последние сгустки наполовину переваренной травы и размазала их по ляжкам. Позови собаку, обратилась она ко второй девушке, которая молча слушала наш разговор, та свистнула, и к нам подбежала грязная дворняга. Айгуль бросила ей бараний желудок, обулась в розовые кроксы, взяла таз и пошла к реке омыться в холодной горной воде.
Я ворошила забор, сносила кизяки и солому к большому тлеющему костру, от которого в небо поднимался пахучий густой дым. Устав, я вставала, опершись на вилы и смотрела, как медленно Тянь-Шань меняет цвет: к вечеру он начинал синеть, поднимался степной ветер, который приносил голоса женщин. Они пели и визжали от ледяной воды. Мне мыться в этой реке было запрещено, после купания у меня начинался цистит. Темные тени от больших облаков ползли по предгорью, и я чувствовала глубокое разочарование.
Воткнув вилы в забор, я услышала писк. Из места, где зубцы вил вошли между плитками кизяка, выскользнула полевка, она в панике заметалась у моих ног и шмыгнула в траву. Я быстро вытащила вилы и увидела на ржавых зубцах кровь и два крохотных мышиных тела. Руками я разгребла кизяки и поняла, что разрушила мышиное гнездо. Я убила еще слепых мышат.
Мне было горько от их смерти. Я собрала их тела и пошла показать их шаманке. Мыши жили в своем маленьком гнезде и пили материнское молоко. Теперь они мертвые лежали на моих ладонях. Я принесла мышат старухе, и она, с безразличием посмотрев на них, велела сжечь их вместе с забором. Я сложила их тела на тлеющие кизяки. Мир потемнел, я убила новорожденных мышат. Их смерть захватила меня, казалось, убив этих существ, я испортила все, что меня окружало.
* * *
Светлана боялась рутинных дел: вымыть полы, помыть посуду, протереть пыль, следить за самогонным аппаратом и каждые полчаса, когда самогонка заполнит полулитровую банку, переливать ее в трехлитровую с помощью воронки. Все это вызывало у нее скуку, и я понимаю ее. Раньше мне казалось, что жизнь в рутине – это какая-то ненастоящая жизнь, на которую я смотрю сквозь мутное стекло. И мое тело в этой жизни, отягченной повседневностью, растворялось, становилось невесомым. Я смотрела на себя и свои руки сквозь негаснущий шум в голове и мучилась. Мне казалось, что когда-то наступит день освобождения и я окажусь в таком времени, которое станет тотальной вспышкой. В этот момент я присоединюсь к чему-то по-настоящему реальному. Это чувство слияния с реальным давали мне алкоголь и наркотики, иногда я впадала в экстаз от краткого общения с людьми. Но реальность не могла длиться долго, я быстро выгорала и чувствовала отвращение. Абстинентный синдром забирал у меня остатки покоя, я тревожилась и впадала в панические состояния. Иногда я думаю, что что-то похожее было и со Светланой. Я чувствовала влечение к разрушению, и мне казалось, что за гранью жизни есть нечто, что полностью оправдает мое скудное присутствие здесь. Врачи говорят, что именно это чувство пустоты и отчужденности, тяга к наркотикам и беспорядочному сексу являются симптомами моей болезни.