Я часто вспоминаю один вечер перед Новым годом. Бабка сказала, что холодец, который она варила весь вчерашний день, теперь готов и пора нам со Светланой собираться за елкой. Я ждала этого момента весь день и тяготилась ожиданием, потому что бабка наказала мне чистить отварную картошку для оливье. Под ногти сразу забился крахмал и пальцы были липкими, но картошка в темной кастрюле все не кончалась. Светлана резала колбасу и яйца, а когда бабка отворачивалась что-то помыть, Светлана хитро смотрела на меня и клала в рот кубики розовой колбасы. Обернувшись, бабка с укором смотрела на жующую Светлану и ругала ее, потому что колбасы и так было мало. Когда все для стола было готово, бабка сказала, чтобы мы собирались. Я надела колготки и рейтузы, теплую дубленку, валенки, песцовую шапку на завязках, а Светлана надела зимнее серое пальто и шапку формовку. Пока бабка не видела, Светлана выпила рюмку самогона и подлила в графин воды из-под крана. Глаза ее искрились, и она сказала, что под бой курантов мы будем жечь бенгальские огни. Лисий воротник на ее пальто был вытерт на затылке, была вытерта сзади и ее норковая шапка. Она надела коричневые сапоги на синтетическом меху, мы взяли сани и пошли.
Светлана сказала, что деревья в лесу рубить нельзя: за это могут взять большой штраф, поэтому мы тихо пойдем за поликлинику и спилим небольшую пихту. Обычно люди покупали новогоднее дерево на площади перед ДК «Яросама», но денег на елку у нас не было. В моей семье считалось, что платить за то, что можно взять просто так, нет необходимости, к тому же нельзя было тратить деньги на то, что будет радовать нас недолго и в скором времени будет отправлено на помойку.
Черное небо было чистым, но в сером лесу его было не видно. Весь свет, что там был, отражался от высоких белых сугробов, иногда по стволам деревьев пробегал луч от проезжающих машин. Мы шли весело, и нас радовала эта дорога, в конце которой мы должны были принести домой самый настоящий трофей. Светлана шла впереди, а я волокла сани по узкой протоптанной в снегу тропе. Иногда она оборачивалась и поправляла формовку рукой в вязаной варежке. Я разглядывала ее силуэт – все, что на ней надето, было с чужого плеча и поэтому пальто было ей великовато. Бабка принесла его с работы, на ножной машинке сшила подкладку, а воротник спорола со своей старой шубы. Шапка Светлане досталась от моей матери, ее шелковую подкладку стянули так, чтобы на маленькой голове она сидела хорошо и не спадала на глаза. Варежки также связала бабка. Светлана оборачивалась, и я видела, как она лукаво мне улыбается. Это было наше настоящее путешествие ночью сквозь зимний лес. Стоял мороз, и иногда с веток на нас падали хрупкие комья снега. От радости я начинала что-то лепетать, но Светлана оборачивалась, чтобы приложить к накрашенным губам варежку. Никто не должен был нас услышать, потому что мы шли на преступление.
Мы зашли глубоко, и лес открылся нам большой и светящийся, как сундук с драгоценностями. Мы были в самой его середине, даже шум проезжавших машин смешался с треском деревьев и стал волшебным гудением. Все, что нас окружало, и мы сами были осколком чуда.
Я залезла в сугроб, чтобы найти подходящую пихту. Снег тут же набился в валенки, и Светлана с упреком сказала, что она предупреждала и нужно было не заправлять рейтузы, а натянуть их на валенки. Одно за другим я трясла деревья, чтобы очистить их от снега, а Светлана с важным видом отклоняла мои предложения. Среди деревьев я увидела несколько свежих пеньков – кто-то, как и мы, пришел ночью и срубил пихту для новогодней ночи.
Наконец я нашла подходящее дерево, ветки которого, насколько это возможно, были равномерно распределены по стволу. На южной стороне богатые лапы расслабленно свисали, а на северной были лысыми. Светлана сказала, что северной стороной мы поставим пихту в угол, а южную нарядим. Она развязала бечевку, которой к саням был привязан бабкин топорик, и подошла ко мне. Сейчас покурю и начнем наше дело, сказала она, сделав акцент на слове дело. Мне казалось, мы были Котом Базилио и Лисой Алисой на Поле Чудес, Света даже потирала руками. Из-за уха она достала сигарету с коричневым фильтром и зажгла спичку. Мы стояли в тишине спящего леса и тлеющая сигарета пахла, ее запах смешивался с арбузным запахом мороза и медленно, в безветрии, улетал куда-то наверх, в черное сибирское небо.
А теперь за дело, сказала она и начала рубить ствол пихты. Моей обязанностью было придерживать дерево, чтобы оно не раскачивалось. От ствола посыпались нежные бежевые осколки, они пахли смолой и были теплыми как обнаженный живот.
Когда Светлана закончила, мы положили пихту на сани и крепко привязали ее. Обратно мы шли молча. Я тянула за собой сани и ветки цеплялись за кромки сугробов так, словно они пытались остаться здесь, в лесу. Ощущение торжества и тайны куда-то исчезло, и даже лес перестал быть тихим. Мы быстро шли к шоссе, Светлана на ходу курила вторую сигарету. Перед выходом из леса она обернулась, и я увидела, как на оранжевом фильтре отпечаталась ее коричневая помада. Вот и все, сказала она, праздник кончился, а теперь неинтересно.
Наверное, она чувствовала то же, что и я. Когда мы шли в лес, нам казалось, что наше веселое путешествие станет грандиозным переходом в какое-то иное пространство беспредельного счастья. Но дерево было срублено, мы должны были возвращаться домой к скучной бабке и майонезной заправке, коричневым занавескам и крошкам яичного желтка на клеенчатой скатерти.
Дома мы поставили пихту в трехлитровую банку с водой и подвязали ее верхушку к гардине. Мы укутали банку серой ватой и поставили маленьких тряпочных Деда Мороза со Снегуркой. Я сняла с иголок последние кусочки льда и повесила несколько стеклянных шариков и шишек, Светлана сказала, что она распределит дождик и мишуру равномерно, потому что сама я не справлюсь. Когда я закончила с игрушками, она распутала прошлогодний дождик и заправила его основание под стеклянную розовую пирамидку на верхушке дерева. Теперь все, сказала она, пойдем ставить стол.
* * *
Ночью Светлана разбудила меня. Стоя на полусогнутых, она держала между ног банное полотенце. Она сказала, что рожает, и велела идти к соседке вызвать скорую. Я надела тапочки, ее прокуренную кофту и вышла на площадку. Тетя Галя долго не открывала, да и кто откроет посреди ночи. После третьего настойчивого звонка она включила свет в прихожей, и я увидела, как в глазке загорелось светлое пятнышко. Я тихо, через дверь, позвала ее и попросила вызвать скорую, сказала ей, что Светка рожает. Соседка быстро открыла и вынесла на площадку дисковый телефон. Мы сели на ступени и начали звонить. Трубку долго не брали, тетя Галя передала мне телефон, а сама вернулась в квартиру за сигаретами. Мы сидели на ступеньках, тетя Галя курила вонючую «Приму», а я ждала, когда хоть кто-то ответит на наш звонок.
Светлана вышла на площадку и сказала, что воды отошли. Ее большие карие глаза сияли, это было сияние страха. Все эти девять месяцев она была беременна, но, кажется, не осознавала, что ей придется рожать и что однажды ночью она проснется в луже липких вод и почувствует тугие спазмы внизу живота. Она любила развлекаться – расстегивать молнию халата и показывать мне свой огромный живот с вывернутым пупком. По вечерам ребенок начинал упираться ногой в стенку матки, и мы, затихнув, ждали следующего толчка, чтобы убедиться, что внутри нее есть какая-то дополнительная, не только ее жизнь.
Это была не первая ее беременность. До этого она делала семь абортов от мужчин, которых мы не знали. Бабка снисходительно говорила матери, что Светлана опять нагуляла и ей нужно идти в женскую консультацию. Тогда еще никто не знал об оральных контрацептивах, презервативы из киосков приторно пахли синтетической клубникой и аборт казался самым доступным средством. Мать настойчиво говорила Свете, что ей нужно поставить спираль. Мать сама пользовалась спиралью, но Светлана отмахивалась и каждый раз, идя на аборт, говорила, что это последний. В детстве мне казалось, что гинекологическая спираль похожа на спиральку от автоматической ручки, но недавно я залезла в интернет и посмотрела, как она выглядит на самом деле: медная или пластиковая т-образная деталька с усиками. Она скорее похожа на жука из моего леса, чем на что-то, что может защитить от беременности. Она вызывает тяжелое отторжение.
После аборта Светлана приходила бледная и, свернувшись калачиком, еще несколько дней лежала на диване. Она говорила матери, что чуть не потеряла сознание, когда ее скоблили. После нескольких неудачных абортов у нее начиналось заражение, и она снова шла в женскую консультацию на повторную чистку и курс капельниц. Удивительно, говорила бабка, Светка, как кошка, ей, наверное, можно кончить на коленку и она тройню принесет. Некоторые годами забеременеть не могут, а она после стольких абортов снова беременная ходит.
Когда она лежала после аборта, бабка ходила мимо и спрашивала ее, стоили ли гулянки такой боли. Светлана зло отвечала, что это не бабкино дело. Когда она забеременела восьмой раз, у нее появился мужчина. Они стали жить вместе в бабкиной квартире. Бабка выдохнула с облегчением, теперь все будет как у людей, сказала она. На верхней полке шифоньера она хранила приданое для Светланы: стопку новых простыней и кухонных полотенец, несколько хрустальных лодочек для салата и тяжелый короб с новыми столовыми приборами. Бабка достала из шифоньера заготовленное ею приданое и передала моему отцу, когда моя мать выходила замуж. Полка освободилась и теперь бабка начала готовиться к свадьбе Светланы. То, что происходило между Светланой и ее мужчиной, называлось гражданским браком, о свадьбе никто не говорил, и бабка на вопросы матери отмахивалась и отвечала, что надо сначала пожить вместе и только потом жениться.
На втором месяце беременности Светлана выгнала своего сожителя. Она говорила матери, что начала чувствовать к нему невыносимое отвращение бу