квально сразу как залетела. У Светланы был тяжелый токсикоз, она часами просиживала в туалете, потом голодная шла на кухню, открывала холодильник и, скорчившись от запаха еды, снова бежала в туалет. Она говорила, что этот мужчина требовал от нее заниматься сексом и хотел, чтобы она обслуживала его быт. Но Светлана, и без того неприспособленная к домашней работе, на первом месяце беременности превратилась в злобную гарпию. Темная кожа побледнела до трупного цвета, ее все время тошнило. Однажды сожитель пытался на нее навалиться, и она, измученная токсикозом и его домогательствами, выставила мужчину за порог той же ночью. Больше его никто не видел. Не видела его и девочка, дочь Светланы. Ребенку не было и полугода, когда Светлана встретила этого мужчину на прогулке, но он прошел мимо и даже не заглянул в коляску.
После ее смерти дочь Светланы пыталась найти своего отца и написала ему в «Одноклассниках», но он ничего не ответил. Бабка говорила потом, что семья этого мужчины не принимала Светлану. Им она казалась легкомысленной и гулящей.
На пятом месяце Светлана начала набирать вес, но все равно выглядела как подросток. Она пыталась бросить курить, но врач в женской консультации сказала, что это может вызвать сильный стресс, и рекомендовала уменьшить количество сигарет. Она запугала Светлану, что воды курящих матерей зеленого цвета, и поэтому Светлана курила по две сигареты в день – утром и вечером. Ее беременность пришлась на зиму, она выходила в подъезд в своей фиолетовой кофте, прикрывая растущий живот, и быстро стыдливо курила, пока никто не видит.
Мне было сложно представить ее матерью. Ее считали безалаберной, но бабка надеялась, что, родив, она почувствует то, что называется материнским инстинктом, – начнет ухаживать за ребенком и возьмется за голову. Бабка собрала для нее пакет в роддом, положила в него несколько чистых простыней, кусок мыла, расческу и зубную щетку. На рынке специально для этого дня бабка купила упаковку одноразовых бритвенных станков, а к собранному положила коробку конфет «Ассорти» и плитку темного шоколада «Бабаевский». Светлана спросила ее, зачем шоколад. Плитка тебе, ответила бабка, а конфеты подаришь акушерке, она будет лучше относиться. Пакет с бронзовыми полосами лежал на отдельной полке в шифоньере. И, когда приехала скорая, тетя Галя заглянула в него и удивилась, что Светлане собрали все, а ночнушку не положили. Она ушла в свою квартиру и вернулась с двумя аккуратно сложенными трикотажными ночнушками.
В ту ночь бабки не было дома, она ушла на юбилей свахи и пришла под утро. Я проснулась около девяти от ее громкого храпа и попыталась ее разбудить, но это было бесполезно. Бабка работала несколько смен подряд, чтобы попасть на юбилей, и теперь отсыпалась за все – и за работу, и за праздник. К одиннадцати утра я решила все-таки разбудить ее и, сев рядом на кровати, позвала. Сначала тихо, потом громче. Когда бабка не отозвалась, я толкнула ее, но она только перевернулась на другой бок. Тогда я перелезла через большое тело и зажала ей нос. Бабка медленно открыла глаза и вопросительно посмотрела на меня. Я спросила, знает ли она, где Света. Как не знаю, сказала бабка, спит в соседней комнате, и снова провалилась в сон. Нет, ответила я. Ночью за ней приехала скорая помощь, и Светлана уехала рожать. Бабка резко открыла глаза, села на кровати и в панике велела мне принести из шкафа ее колготки, черную юбку и блузку. И сама одевайся, сказала она. Она отерла выступившую испарину со лба углом пододеяльника, пальцами разворошила свалявшиеся короткие волосы и в ночнушке побежала в подъезд просить тетю Галю дать ей телефон. В роддоме ей сказали, что Светлана родила здоровую девочку три часа назад. Пока бабка бегала звонить, я оделась. Вернувшись, бабка быстро надела колготки, блузку и юбку, накинула пальто, впопыхах надела коричневую формовку, и мы вышли из квартиры. Мы стояли на остановке и ждали маршрутку, все это время бабка тихо возмущенно материлась и ругала меня за то, что я не разбудила ее раньше.
Когда мы приехали к роддому, у крыльца уже стояла моя мать, она сказала, что Светланина палата с другой стороны здания и что у них сейчас как раз время кормления. Мы обошли роддом и позвали Светлану. Она подошла к окну, на ней был блеклый халат и ночнушка тети Гали. Светлана повернула к нам коричневого младенца в больничных пеленках и слабо улыбнулась.
Нас было четверо. Теперь в нашей семье будет расти еще одна женщина. Бабка крикнула Светлане, что если она не назовет дочь в свою честь, то она ее не станет забирать из роддома. И Светлана заплакала. Она хотела назвать девочку красивым именем. А бабка требовала дать девочке свое. Светлана что-то прокричала в ответ, мы не услышали ее слов. Она отчаянно, как в воде, кричала сквозь мутное казенное стекло. Но ее тут же кто-то окликнул в палате, Светлана зло отвернулась и отошла от окна. Мать достала из сумки тетрадку в клетку и шариковую ручку, из тетради она вырвала три листа и дала бабке и мне, а на третьем сама нацарапала записку. Бабка, матерясь, написала, чтобы Светлана назвала дочь Валентиной. Я нарисовала для нее маленькое сердечко и написала неловкое поздравление с новорожденной. Мать собрала с нас записки и отнесла их на вахту роддома, чтобы нянечка передала Светлане наши послания.
Светлана во всем зависела от бабки и теперь не могла не подчиниться ей. Проявлением ее воли было гулять и обманывать бабку. Но делала она это исподтишка, здесь же она должна была покориться ей и признать авторитет. Через три дня девочку зарегистрировали и назвали в честь бабки. Мне было грустно смотреть на Светлану, она была заложницей своего тела и бабкиной воли. Мне казалось, что рожденная девочка обречена быть здесь, в этом мире, вместе с нами, и ничего хорошего с ней не должно было происходить, потому что она была частью нашей семьи.
К рождению девочки мать привезла в квартиру бабки и Светланы мою детскую кроватку. Когда мне было около двух лет, деревянные прутья в одной из стенок вытащили, чтобы я могла самостоятельно выходить из кроватки. Теперь ее поставили к стене тем боком, в котором не было прутьев.
Мне сказали, что ребенок до полугода очень хрупкий и поэтому девочку нужно держать за головку, но ни в коем случае не трогать макушку: дети рождаются с мягким черепом и там, где у взрослого человека твердая кость, у младенца кожа, ее называют родничком. Мать взяла на руки девочку и показала мне, как на ее макушке в такт быстро бьющемуся сердцу вздымается покрытый черными волосами бугорок. Мы обступили кроватку и смотрели на девочку. Она лежала, завернутая в пеленки. Нос на ее плоском лице был похож на пуговку. Странно, сказала Светлана, у нее совсем нет переносицы. Израстется, сказала мать и прибавила, что я родилась с синими глазами и черными локонами, а спина у меня была как у волка, покрыта густой шерстью. Ее выкатывали хлебом, чтобы я не была волосатой. А когда в год меня должны были подстричь, мать не дала брить черные кудри. Плохо, сказала бабка, в год обязательно нужно побрить, чтобы хорошо росли. Они и так хорошо растут, сказала мать и указала на мою голову, словно я была музейным экспонатом. Девочка смотрела на нас снизу вверх, ее голубоватые младенческие глаза мерцали. Я подумала, что она смотрит на нас так, словно она пришла откуда-то издалека, с изнанки мира, и мне было странно, что изнанкой мира оказался Светкин живот.
Стоя над кроваткой спящей девочки, мать и Светлана обсуждали роды. Светлана весело сказала, что девочка вылетела из нее как пробка, а потом задрала халат и показала свой опустевший живот. Она пошлепала по нему ладонью и сказала, что теперь он вялый как мокрое полотенце. Мать посмотрела на ее темный живот и ответила, что после родов она носила специальный бандаж, но толку от него мало. Ничего, сказала мать, живот сам подберется, у меня через полгода он стал прежним. Только теперь, спустя десять лет, видно, что я рожавшая. Светлана сказала, что в отделении ее первым делом раздели и тут же акушерка начала ее брить. Я вспомнила пластиковые рукоятки синих бритвенных станков и то, какое неприятное чувство они вызывают, когда ложатся в ладонь. Волосы под тремя твердыми лезвиями похрустывают, а пена тихо шуршит. Светлана сказала, что брила неаккуратно и поцарапала лобок и одну губу, потом поставила клизму и, когда из Светланы все потекло, ей было уже не до саднящих порезов. Все это время она думала, как стыдно лежать нагишом, пока из тебя льется собственное дерьмо вперемежку с соленым раствором и околоплодными водами. В отделении было холодно, и ее никто не накрыл, она лежала, задом чувствовала прохладу клеенки и слушала, как жидкость стекает в эмалированное судно.
Светлана спросила у матери, сколько ей наложили швов. Мать сказала, что сразу так и не припомнит, но немного подумав, ответила, что у нее был только один внутренний разрыв и три внешних. Но швы наложили хорошо и уже через неделю она могла спокойно писать. У меня, сказала Светлана вздохнув, ни одного внутреннего, но очень много разрывов сзади, спереди и с боков. Сразу после родов нянечка дала мне седло из скрученной марли размером с полено и сказала, что трусы надевать ни в коем случае нельзя. Туалет на третьем этаже, я еле доходила, и так идти тяжко, а тут еще эта тряпка между ног. А если ее вытащишь, все кровью уделаешь. Я постою на ступеньке, отдышусь и снова иду. А сейчас как, спросила мать. Да никак, ответила Светлана, прокладки меняю каждый час.
Я тихо слушала их взрослые разговоры, и мне было не по себе от той будничной манеры, в которой они обсуждали кровоточащие разрывы на вульве. В детстве у меня часто был диатез на ягодицах и несколько раз случался вульвит. Я знала, что моча, попадая на воспаленную кожу, очень сильно обжигает, и представила, что на моей маленькой вульве есть открытые раны, которые небрежно заштопали черными хлопковыми нитками из бабкиного швейного сундучка. Я представила себе боль, с которой головка младенца появляется из вагины и мне стало страшно за свое тело. Девочка в кроватке заворочалась, и женщины стали говорить шепотом, чтобы ее не разбудить.