Пришла весна, и на родительский день Светлане установили памятник и поставили большую ограду – с запасом, чтобы рядом положить ее мать, мою бабку. Спустя пять лет туда же подхоронили и урну с прахом моей матери. Когда умер мой отец, а он умер в том же 2014 году, на восемь месяцев позже Светланы, мать сказала, что это Светлана забрала его себе. Мать говорила, что Светка любила моего отца. Их соединяла теплая дружба, они любили проводить время вместе. И когда мать уезжала на сессии в Братск, Светлана жила с нами, чтобы следить за мной.
Я не любила время, когда мать уезжала на сессии. Обычно это была зима или ранняя весна. За день до отъезда матери к нам приезжала Светлана, и мать проводила ей строгий инструктаж. Она наказывала мыть меня по вечерам и после каждого раза, когда я схожу в туалет, спрашивать, подтерлась ли я бумагой. Мать показывала Светлане, где на балконе лежат заготовки и какие именно из них можно брать для приготовления. Так же мать оставляла мне несколько комплектов школьной одежды и составляла список обязательных вечерних занятий, она писала его на картонке от пачки голубого L&M и цепляла картонку за держатель зеркала на трельяже.
Как только мать ступала за порог, квартира становилась владением Светланы и отца. Оба они, далекие от строгости, начинали гулять. Отец сутками торчал в гараже с мужиками и приходил только помыться и поесть, а Светлана садилась на телефон. Телефона в их квартире не было, и она относилась к нашему телефону с определителем номера как к чему-то, что у нее вот-вот отберут. Она с жадностью набрасывалась на пластиковый аппарат и начинала звонить всем подряд. Когда отец и Светлана пересекались, он приносил домой бутылку водки и кулек анаши. Они до утра пили и курили, закусывая водку материными котлетами. Светлана звонко смеялась. Им было хорошо вместе. Когда мать суеверно сказала мне, что отца на тот свет забрала Светлана, я представила себе, как они встретились там, под землей, и теперь неразлучно сидят, пьют водку, едят арбуз, а на столе перед ними стоит увесистая хрустальная пепельница, заполненная окурками. За пару месяцев до смерти Светлана бросила курить, и, когда бабка спросила ее, что положить в гроб, Светлана с отвращением сказала, чтобы ей не клали с собой сигарет. Но там, под землей, думала я, полно времени и тело уже изношено. Поэтому можно курить сколько угодно.
* * *
Никто не знает, где она заразилась туберкулезом. Мать говорила, что Светлана загуляла с одним из отцовских друзей, который вернулся из тюрьмы. Кошара вернулся из тюрьмы, и его улыбка действительно была похожа на улыбку кота. Он был вальяжный, и весь его рот был золотой, по крайней мере, мне так казалось. Мать сказала, что его большие зубы совсем не из золота, они из металлического желтого сплава. Золото ненадежный материал для зубов, оно мягкое и податливое, быстро мнется и на нем остаются царапины.
Кошара гостил у нас после того, как откинулся, а увидев меня, он улыбнулся и сказал, что хочет показать фокус. Тут же из кармана он достал самодельные карты и попросил вынуть из колоды любую и не показывать ему. Я вытянула даму пик, он положил ее обратно в колоду и ловко перемешал карты, а потом показал мне, как можно тасовать карты по-хитрому. Он разделил колоду на две части и, положив их на стол, оттянул края обеих колод, и пока карты сопротивляясь его силе быстро возвращались в исходное положение, сдвинул колоды. Его руки были быстрые и умелые, меня удивило, что такие большие руки с толстыми пальцами и голубыми набитыми перстнями, двигаются словно крылья крохотной птицы. Он еще раз перемешал колоду и поднес ее к моему лицу, дунь, сказал он, я подула на карты. А теперь переверни первую, я перевернула, и ею оказалась моя пиковая дама.
Мать сказала, что Кошара вместо того, чтобы после тюрьмы вернуться домой, сразу пошел по гостям. Он гулял уже третью неделю, а его жена звонила всем его друзьям и пыталась застать мужа. В том случае, если она дозванивалась до квартиры, где гостил Кошара, тот просил отвечать, что его нет. Мать возмущало такое положение дел, его жена на протяжении семи лет ездила на зону, стояла в очередях, чтобы делать передачки, и растила их общую дочь. Теперь он кутил по друзьям и даже не думал прийти домой, чтобы посмотреть на девочку-третьеклассницу. Кошара пришел к отцу в тот день, когда Светлана приехала к нам взять немного денег взаймы. Мать говорила потом, что они с Кошарой гуляли по хатам несколько дней, Светлана вернулась к бабке как ни в чем не бывало и положила ей на стол одолженную у матери сумму.
Этот день мать долго помнила и считала, что именно тогда Светлана заразилась туберкулезом. Мне же было все равно, когда и от кого она заразилась. Никто не знал, когда именно она начала болеть. Туберкулез, как писали врачи на протяжении нескольких веков, коварная болезнь. Она не меняет тела больного и часто симптомы, которые принято приписывать туберкулезу, совсем не проявляются. Потливость, повышенная температура и кровавый кашель – вот что приходит на ум, когда думаешь о туберкулезе. На деле же, туберкулез может не давать знать о себе несколько месяцев. Часто люди узнают о своей болезни, проходя ежегодное плановое обследование, или же приходят к терапевту с жалобами на слабость и потерю веса.
Мне было неважно, как Светлана заразилась туберкулезом, мне был важен сам факт болезни, которую, впрочем, мать и бабка объясняли распутством и моральной слабостью. Светлана была сама виновата в болезни, говорили они. Эпоха сентиментализма и романтизма научила людей относиться к болезни как к тому, что несет в себе знак интересности, русские реалисты описывали туберкулез как мученичество, советский век показал болезнь как нечто ненормальное, патология выдавала нежелание бороться за жизнь и преодолевать трудности. Болеть было стыдно, стыдно было быть слабой, было стыдно быть мертвой. Светлану всегда осуждали за пассивность, которая была тихим сопротивлением укладу семьи.
Я разглядывала Светлану и старалась уловить в ее чертах болезнь. Но долгое время она нисколько не менялась – все та же темная кожа с коричневатыми веснушками на маленьком носу, большие карие глаза в обрамлении накрашенных ресниц, сероватые сухие обкусанные губы. Приняв в себя болезнь, она долгое время оставалась в прежнем теле. О тубике же она говорила с пренебрежением, словно он был колючей занозой в подушечке пальца. Я знала, что если занозу никак не получается вытащить, нужно дать ей несколько дней, пока ранка не загниет. Когда вокруг фрагмента древесины появится гнойник, нужно хорошенько надавить на него и тогда вместе с гноем заноза выйдет. Тубик для Светланы был чем-то подобным, он не волновал ее, но при этом она относилась к нему как тому, чего невозможно было избежать, и тому, что непременно ее уничтожит. Она говорила о себе болящей как о паршивой собаке, которая вот-вот издохнет, и в ее словах не было сожаления, только нервный холодок. Она говорила о собственной смерти с высокомерной жестокостью.
Пока Кох не открыл причину туберкулеза, было принято искать его источник в миазмах и/или в моральном облике и телесной конституции человека. Многие, в том числе в России, считали, что чахотка – это болезнь, которая передается по наследству. Рекомендации врачей порой противоречили друг другу, одни прописывали воздержание от секса, потому что болезнь казалась им следствием легкой сексуальной возбудимости. Сторонники этой теории порой доходили до радикальных мер и отрезали женщинам клитор. Их оппоненты, наоборот, представляли туберкулез следствием подавленности чувств и рекомендовали влюбляться и заниматься сексом. Легкая тряска во время секса, качание на качелях, верховая езда должны были высвободить запертое в теле томление и утихомирить болезнь. Связь репродуктивной системы и легких подчеркивали викторианские медики, они считали, что в теле женщины матка и легкие являются чем-то вроде сообщающихся сосудов. Именно поэтому, говорили они, когда девочка зреет, матка и легкие начинают бушевать, что и приводит к чахотке. Некоторые врачи писали, что кровавый кашель является знаком: легкие отчасти взяли на себя функцию матки и теперь ежемесячное очищение происходит через них.
Отдельное внимание уделялось пище. Человек, страдающий чахоткой, истончался, становился прозрачным, и, чтобы остановить упадок, больным была прописана жирная еда. В романе «Волшебная гора» Томас Манн пишет: «Этот обед, включая питательный суп, состоял по меньшей мере из шести блюд. За рыбой последовало вкусное мясное блюдо с разнообразным гарниром, затем овощи, жареная птица, мучное, не уступавшее поданному вчера вечером, и, наконец, сыр и фрукты». Белковая и жирная еда оказалась чуть ли не единственным средством в лечении туберкулеза, которое выдержало испытание веками. Сейчас уже никто не прописывает кровопускание, пиявки и сон в коровниках, чтобы пациент вдыхал влажные теплые испарения кала животных. Но современные фтизиатры, когда задаешь им вопрос, что нужно делать, чтобы не заболеть туберкулезом, в один голос отвечают: хорошо питаться. Многие из них говорят, что перед входом в отделение с больными открытой формой туберкулеза, плотно обедают. Я нашла видео, на котором худощавый мужчина в спортивном костюме простодушно говорит, что тубик нужно хорошенько кормить, иначе он начнет есть тебя. Манн, описывая трапезу на Горе, продолжает: «Каждым блюдом обносили дважды – и не напрасно. Больные, сидевшие за всеми семью столами, накладывали себе полные тарелки и усердно все съедали, – здесь царил прямо-таки львиный аппетит, какой-то неистовый голод, и наблюдать за обедающими можно было бы даже с удовольствием, если бы в этом усердном насыщении не сквозило что-то жуткое и даже отталкивающее». Манн смотрит на пациентов горного санатория глазами молодого инженера Ганса Касторпа. Жуткое и отталкивающее – не от того ли Касторп испытывает отвращение к обедающим, что первым делом, приехав в санаторий, узнает о трупах, которых с горы спускают на бобслеях? Богатая трапеза в глазах Касторпа напоминает древний ритуал. В обрядах было принято кормить землю или лес жертвами в виде живых людей и животных. Когда в русские деревни приходила эпидемия, на совете принимали решение живьем закопать девушку или старуху. Люди ли испытывали плотоядный аппетит или же описанный Манном обед – это картина кормления