Бабка сказала, что пару лет назад у нее начался климакс и это было для нее большим разочарованием. Но вопреки угасшей матке, она год назад умудрилась забеременеть от своего любовника. Сначала она почувствовала головокружение и тошноту, а потом ее и без того большие груди набухли и начали болеть. Она, носившая двух детей, знала эту боль, поэтому пришла к гинекологу. Гинеколог посмотрел ее и констатировал: она беременна. Бабка со смехом рассказывала, как она, пятидесятилетняя женщина, сидела на скамейке в женской консультации в очереди на аборт. Сидела среди молодых девчонок и краснела. Вот, сказала бабка, они, наверное, думали: старуха под старость нагуляла. Просмеявшись, бабка встала и сказала, что нужно позвонить Светке, чтобы сообщить, что у меня начались месячные. Недавно у них появился телефон, и теперь они звонили друг другу по любому поводу. Мне было стыдно, что теперь все знают, что между ног у меня течет кровь.
Мать уже слышала эту историю, теперь она была рассказана для меня, потому что я стала частью их женского сообщества. Пока бабка звонила Светлане, она сказала мне, что я могу взять ее прокладки в шкафчике под раковиной, и добавила, что, когда месячные кончаются, необходимо пользоваться ежедневками – чтобы не испортить белье и не тратить большие прокладки. Мне пришлось переодеться. Я застирала свои трусы и надела чистые, взяла прокладку из желтой упаковки Bella и, сев на ванную, сразу сняла все защитные листки с клейких поверхностей. Мать не объяснила, что сначала нужно приклеить прокладку к ластовице и уже после снять бумагу с крылышек. Своим неловким движением я смяла прокладку и крылышки прилипли к основной части. Потея и смущаясь самой себя, я начала отдирать крылышки, и они оторвались вместе с полиэтиленовым покрытием, показались внутренности прокладки – белая вата. В моей голове звучали слова матери: теперь ты стала девушкой. Эта фраза крутилась и никак не могла раствориться в других моих мыслях. Я стала девушкой. Не было в этом ничего хорошего, мне стало тоскливо от мысли, что каждый месяц я буду вот так стоять со спущенными трусами и в нелепой позе приклеивать прокладку.
Когда я наконец вышла на улицу, мне не хотелось идти к людям, но тревога, закипевшая в горле, требовала человеческого присутствия. Мне хотелось сделать что-то, оказаться где-то, где я бы не чувствовала своей глупой неуместности и стыда. Казалось, что все вокруг – и синий вечер, и нарядные сугробы – слышали материны слова, звучащие у меня в голове. Я шла по очищенным от снега тротуарам и смотрела себе под ноги. Я думала о том ребенке, которого на десятой неделе выскоблили из матки моей бабки. Я думала о родстве – это был мой дядя или моя тетя. Он или она были сестрой или братом Светлане и матери. Интересно, думала я, что чувствует мать, зная, что внутри у бабки был ее брат или сестра? Чувствует она тяжелую пустоту от мысли, что возможная жизнь, генетически близкая ей самой, не совершилась? Чувствует ли она вину или скорбь? Осенью мать сама сделала аборт. Она забеременела от своего сожителя, когда вытащила спираль, но решила не оставлять ребенка. Я прочла о кабанах, что самки этих опасных животных, чувствуя приближение голодной зимы, съедают тех новорожденных детенышей, которых не смогут прокормить. Я думаю, аборт моей матери был чем-то похожим на поступок прозорливой кабанихи. Я размышляла об абортах, мне казалось, что аборт – это что-то вроде женской повинности. Мне не было понятно, за что женщины платят своим телом. За любовь? Глупость? Ошибку? Все это было одно и то же. Но факт оставался фактом – в матке мог завязаться комок плоти. Мать избавилась от моего брата или от моей сестры, она сказала, что сейчас не время рожать детей. Я часто думаю о ней или о нем. Я думаю, что мать, забеременев мной, хотела сделать аборт, но ее отговорил отец и предложил жениться. Я не могу представить мира без меня. Но он все равно существовал бы. Может быть, моя мать стала бы значительно счастливее, не родив меня в двадцать лет. Значит ли это, что аборт был платой за счастье и женскую свободу? Может быть и так, но материн сожитель сказал мне, что мать избавилась от его ребенка, потому что боялась, что я буду его ненавидеть. Я умела ненавидеть, умею ненавидеть и сейчас. Но мне незачем было ненавидеть этого ребенка, я знаю, что им нужно было найти причину и они не хотели искать ее в себе. Проще всего было обвинить во всем меня. Так и было. Я часто думаю о своих нерожденных братьях, сестрах, дядях и тетках. Все они растворились в земле и стали травой, они стали временем свободы матери, бабки и Светланы.
Я шла и думала, что и мне предстоит делать аборты. Я представила себя лежащей на гинекологическом кресле с раздвинутыми ногами. Что чувствует женщина, которую скоблят изнутри? Я представляла, что на конце специального аппарата для аборта расположены лопасти, такие лопасти я видела, когда мать собирала мясорубку. Я представляла, как электрическая машина с жужжанием входит в мою вагину, и живот начинало тянуть. Конечно, никто не использует такого аппарата для аборта, он был всего лишь частью моей фантазии.
Был мой день рождения, и мне было грустно. Я дошла до киоска, купила матери сигареты и решила не идти гулять с друзьями. Что бы я им сказала? Сказала бы я им, что сегодня у меня начались месячные? Или, может быть, девочка, из которой течет кровь, источает какой-то особенный запах, по которому все понимают, что у нее идут месячные? Изменилось ли мое лицо и тело в тот самый момент, когда впервые созревшая яйцеклетка отслоилась и вывалилась из моего влагалища? Подумав об этом, я осознала, что уже около месяца была той самой девушкой, я была созревшей последние двадцать или двадцать пять дней. Весь декабрь во мне сами по себе происходили процессы, на которые я никак не могла повлиять.
Постояв немного на остановке у киоска, я медленно пошла домой. Стол был пуст, бабка уехала. Мать сказала, что, когда я ушла, бабка еще раз позвонила Светлане и по голосу поняла, что та уже вдрызг пьяная. Бабка изумилась, как Светка успела набраться за пятнадцать минут, быстро собрала контейнеры с тортом и салатом и побежала на остановку. Мать, убрав посуду, села покурить у окна. Она удивленно подняла тонкие брови и спросила, почему я не на улице, я ответила, что никого не нашла в фойе ДК, где все тусовались зимой. Мать кивнула и отвернулась. Она выдыхала серый дым и рассматривала дверцу холодильника напротив.
* * *
Первую розу выбросили из окна
Когда я увидела вторую розу, то рассмеялась
* * *
Я помню, как Светлана сказала, что ей принесли камыш, но теперь знаю, что речные растения с коричневым велюровым цветением называются рогоз. Ей принесли три стебля рогоза, и она поставила их в банку на подоконник. Светлана сказала, что камыш нельзя ставить дома, камыш в доме – плохая примета, к беде. Ей нравилось трогать коричневые соцветия рогоза, они были приятные на ощупь и, если надавить, можно было увидеть, что они состоят из тонких семян. Нутро соцветия рогоза нежное, я испортила его, растрепав коричневые шишечки. В этом растении не было ничего злого, думала я.
* * *
Меня восхищают тропы. Люди протаптывают их, руководствуясь логикой удобства и экономии движения. В детстве мать говорила мне, что японцы, создавая свои сады, сначала следят, как люди передвигаются по ним, и уже после этого прокладывают пешеходные дорожки. Возможно, это неправда, но я не стала проверять. Мне хочется думать, что мать была права. Когда я иду в свой кабинет, я иду исключительно по тропам, тропы здесь расположены параллельно асфальтированным дорожкам для пешеходов. Но те, кто разрабатывал план города, редко думали о пешеходах. Они думали об автомобильной инфраструктуре. По пути в свой кабинет я иду мимо правительственного пансионата и забора кадетского корпуса. Тротуар положен в нескольких метрах от оград, но собачники и пешеходы проложили альтернативные дорожки, чтобы идти в тени деревьев или подальше от автомобильного движения. Я иду по тропе и изумляюсь гладкой вытоптанной в густой траве земле. Из тропы то тут, то там выглядывают обнаженные корни деревьев и хилые ростки кленов.
Идя по тропе, я думаю, что могла бы всю жизнь ходить по одному и тому же маршруту и вытоптать тропу. Люди не договариваются о создании троп, они просто идут, согласуясь со своей телесной интуицией. Думая о своей личной тропе, я думаю о письме. Письмо и есть тропа. В течение жизни я хожу по одной и той же дороге в густом темном лесу, в надежде, что, когда я умру или даже раньше, кто-нибудь еще найдет эту скудную дорожку и расширит ее. Протаптывая тропу, я обрекаю на смерть мелких насекомых и ростки крохотных растений. Я стараюсь идти аккуратно, насколько это возможно.
Слово троп, термин, означающий литературный оборот, имеет один корень с тропой: τρόπος и ἄτροπος. Тропа (ἄτροπος) имеет приставку, отменяющую исходное значение слова. Тропа – это нечто неизменное и вечное. Атропос – имя одной из Мойр, той, что держит в руках нож, которым обрезает нить человеческой жизни. Идти по тропе не то же самое, что использовать литературный троп. Троп подразумевает направление, вечное абстрактное движение. Тропа – это нечто конечное и заданное.
Тропа – затвердевшая земля в гуще трав и деревьев, по которой можно идти и доставлять смысл до тех, кто тебя слушает и читает. В своем письме я протаптываю тропу в Усть-Илимск, в квартиру на шестом этаже, на Ангару и усть-илимское кладбище, чтобы однажды она привела в мир, которого раньше не было в литературе. На месте которого был только темный, кишащий тенями лес.
* * *
Долгое время мне казалось, что в тугом материнском быте нет ничего хорошего. Я брезговала им и боялась его. Я презирала материнский трепет перед стиральной машинкой, которую она купила в кредит и запрещала пользоваться в свое отсутствие. Она берегла машинку как хрупкую драгоценность, которую может испортить любое неверное движение. Вечерами она говорила по телефону с подругами, они обсуждали занавески и цвет обоев для ремонта на кухне. Из старых штор она скроила аккуратные накидки на табуреты. Любая вещь, выходившая из строя, тут же перекраивалась и прилаживалась на другое место. Хлопковые кухонные полотенца, покрытые жирными пятнами и алыми следами от ягод, они с бабкой кипятили и отбеливали, пользуясь специальными щипцами. На последней стадии кипячения мать брала щепотку синьки из полиэтиленового пакета и красила воду. На полке рядом с синькой лежал мешок с бледными обмылками, которыми мы пользовались, когда заканчивались деньги.