В предновогодние дни мать выставляла весь хрусталь на кухонный стол и начинала тщательно, с вниманием ювелира, уголком сложенного полотенца вычищать пыль и сор из прожилок салатниц и бокалов. Пахло белизной и кипяченым бельем. Это были дни служения дому, служения вещам. Одновременно с ней тем же самым в своей квартире занималась бабка, она, переругиваясь со Светланой, наматывала на свой большой палец влажную тряпку и аккуратно вымывала грязь из щелей в плинтусах.
Во всем я старалась противостоять порядку дома. В выдвижном ящике своего письменного стола я хранила граненый стакан, который использовала в качестве пепельницы. Когда мать уходила на завод, я доставала свой стакан и, прогуливая школу, курила в прямо в комнате и всюду сыпала пеплом. Я презирала мать и бабку за тесноту. Казалось, весь мир состоит только из их забот о доме и еде. Сидя за праздничным столом, я испытывала раздражение и стыд. Дом казался мне тем, что ограничивает меня, и я разглядывала Светлану, ее пылающие коричневые глаза. Казалось, она вот-вот выскочит из своего темного тела и окажется там, где нет запаха растаявшего на горячей картофелине сливочного масла.
Теперь, смотря на материн и бабкин быт отсюда, из своей взрослости, я начинаю понимать значение их действий. С одной стороны, образ ведения быта был опосредован выживанием, с другой – я стала различать в нем эмансипаторный смысл. Кропотливая забота о вещах, бережливость, скупое выстраивание своего личного мира – это возврат контроля над собственным телом и участком территории, которая им принадлежала. Можно ли говорить, что рассекая замороженные куриные ножки и фасуя обрубки в целлофановые пакеты бабка противостояла тяжелому хаосу? Похоже, так и было. Только одно беспокоит меня теперь – упорядоченный быт и строгое внимание к порядку исключают любой другой способ быть здесь. Инаковость Светланы подчеркивала правильный образ жизни матери и бабки; она олицетворяла собой то, что может их погубить изнутри и против чего строили невидимую стену. В каждой из нас была тьма и каждая из нас распоряжалась ей по-своему.
* * *
На некоторых коллективных снимках я улавливаю в ее глазах высокомерие и даже насмешку. Я увеличила один из них и вырезала голову Светланы: смотря в ее глаза, окруженные коричневыми тенями, я чувствую вызов. Словно она находится в шумной компании и одновременно где-то еще, смотрит за пределы схватываемого фотоаппаратом мира. Левой рукой она подхватила за локоть мою мать, которая шутливо меряет смешные очки. На маленькой груди Светланы синяя кофточка с пуговками немного натянулась, и над вырезом видны коричневые выпуклые ключицы, я рассматривала их на другой фотографии. На той коричневой фотографии она, пятнадцатилетняя, сидит рядом с моей матерью, держащей пятимесячную меня на коленях. С шеи по правой ключице спускается тонкая цепочка. Ролан Барт назвал бы этот фрагмент пунктумом. Я смотрю на отворот шерстяного свитера и, кажется, чувствую его шероховатость. Ее юное одутловатое лицо кажется неуместным на фоне изящных затянутых упругой кожей костей. Я вырезала этот фрагмент из нашей фотографии и долго смотрела на него. Одно из звеньев цепочки отражает свет вспышки. В отличие от ее темных спрятанных под отекшими веками глаз, зрачки моей матери и мои младенческие зрачки отразили свет на этой фотографии. Но глаза Светланы его поглотили. Теперь, рассматривая звено тонкой металлической цепочки, я думаю: там, в темноте, под землей, ее кости голые.
В книге «Безумная на чердаке» Сандра М. Гилберт и Сюзан Губар пишут: «Проецируя свой гнев и болезненный дискомфорт на ужасные образы, создавая мрачных двойников самих себя и своих героинь, писательницы одновременно отождествляют себя с теми идентичностями, которые приписывает им патриархатное общество, и пересматривают их. В литературе XIX и XX веков все писательницы, которые населяли свои романы и стихи женщинами-чудовищами, благодаря отождествлению себя с ними кардинально меняли смысл произведения. Ведь в большинстве случаев именно из-за чувства неполноценности этот образ ведьмы-чудовища-безумной становится ключевым для воплощения собственного я писательницы».
Я сделала коллаж из вырезанных глаз Светланы и глаз больной девочки с картины Кристиана Крога, поставила его на рабочий стол своего компьютера и постоянно смотрю в эти глаза. Я стараюсь ответить на вызов, брошенный мне взглядом Светланы, и тот, что почти двести лет назад запечатлел Крог. Этот вызов не здешний, словно этот взгляд тянется откуда-то из-за пределов мира, где расположены их тела. Их коричневые глаза темные и большие, как тяжелые слюдянистые валуны. Я вижу в них странное движение, оно происходит само по себе, даже сейчас, когда девочка Крога и Светлана погибли.
* * *
Меня постоянно мучает мысль о живых. Дочь Светланы живет в их квартире, и она прочтет эту книгу. Как мое видение Светланы изменит ее восприятие матери? Подарит ли моя книга освобождение или же маховик скорби в ее груди начнет вращаться с еще большей силой? Возмутит ли ее моя память о Светлане, все те мои воспоминания, которые могли бы разрушить образ матери в ее собственной голове?
* * *
Я долго искала, на что похоже мое письмо. И наконец, нашла. Нечаянно я наткнулась на работы бельгийской художницы Берлинде де Брёйкере. Раньше она создавала монументальные скульптуры из лошадиных тел, они похожи на материальные воплощения картин Фрэнсиса Бэкона. Можно долго вглядываться в ее работы, рассматривая их с разных ракурсов. Тела лошадей искажены, в основном мы видим мощные спины животных, и кажется, что эти спины вывернуты в предсмертной судороге. Смерть, мучения, катастрофы превращают тело в нечто непонятное, в то, что невозможно применить. Смерть создает то, на что невозможно смотреть без содрогания и тесного переживания собственной смертности. Смерть – это то, что создает непригодные для использования вещи. Часы сломались, и в мастерской мне сказали, что их невозможно починить. Теперь часы – это просто объект, которым я не могу пользоваться, но могу смотреть на них, чувствовать сожаление и одновременно думать, что я тоже когда-нибудь превращусь в то, что невозможно будет починить. Когда я впервые попала в ревматологическое отделение, врач, посмотрев на снимки моих тазобедренных сочленений, пораженных воспалением, сказала: ну ничего, это исправимо, починим вас и будете ходить, как раньше.
Я смотрю на работы де Брёйкере и чувствую свое тело. Я начинаю ощущать собственную грудь под тугой тканью лифчика и вес собственной груди. Моя спина, о которой я никогда не думаю в повседневной жизни и даже забываю о ее существовании, становится теплой и пульсирует, как бы сообщая мне, что она – это тоже я. Все мои внутренние органы начинают вопить, и я наконец чувствую их присутствие в теле. Странное натяжение в яичниках и боль в левом колене становятся мной. Наконец я могу локализовать эти органы.
Когда мне прописали «Велаксен», я мучилась от сильной тошноты. Эти таблетки горькие, и, растворяясь, они вызывали рвотный кашель. Мне казалось, что внутри меня что-то прожигает желудок. Я мучилась от кашля, вызванного горловыми спазмами. Я думала, что эти маленькие желтоватые таблетки содержат в себе странную силу: они приносят мне мучение, но они же могут воздействовать на серотониновые рецепторы. Спустя пару недель после начала приема я привыкла к этой горечи и теперь просто недовольно морщусь каждое утро перед приемом препарата. Тогда же я ощутила неизвестное мне до этого чувство свободы. Оно пришло в момент, когда я плавала в бассейне, вынырнув, я обнаружила, что голубой цвет, бывший раньше затуманенным тяжелым депрессивным мороком, стал лазурным, а свет вокруг преобразился. Я звонко засмеялась от того, что вода вытолкнула меня и ласкала мой живот. Иногда мне кажется, что, рассматривая искусство, я чувствую краткие моменты ментального облегчения.
В своем интервью де Брёйкере говорит, что лошадиные тела, человеческая кожа и стволы деревьев состоят из одного материала и символизируют для нее смерть. Возможно, я неправильно поняла ее слова, потому что плохо воспринимаю английский на слух. Но мне хочется верить, что я понимаю ее поверх языка. Понимаю ее, смотря на ее работы. Мне бы хотелось, чтобы, читая мой текст, люди чувствовали то же самое, что чувствую я, разглядывая ее скульптуры из розового воска. Она делает слепки с поверженных бурей стволов деревьев и обматывает их мягкой состаренной тканью, похожей на застиранные портянки. Я тоже делаю слепки со своей жизни и бережно укрываю их текстом. Де Брёйкере говорит: I want to show how helpless a body can be. Which is nothing you have to be afraid of – it can be something beautiful.
Я смотрела видео, в котором она показывает процесс подготовки серии работ из старых одеял. В саду у своей мастерской она раскладывает шерстяные и стеганые одеяла, позволяя почве, дождю и микроорганизмам завладеть тканью. Одеяла лежат под дождем, на них падают спелые яблоки и гниют на ткани. Постепенно одеяла становятся частью почвы, на них появляются, как она сама говорит, раны. Де Брёйкере утверждает: эти раны ничем не отличаются от ран на теле человека. Наши ткани истончаются, стареют и угасают, потому что на нас влияет наша жизнь. Для де Брёйкере раны на одеялах – метафоры прорех в заботе о человеке. На фотографиях в ее мастерской я вижу беженцев, обернутых в одеяла, и фрагменты репродукций дорогих тканей с парадных портретов. Покрывало – древняя вещь, в ней мы ищем покоя и заботы, покрывала люди берут с собой, чтобы сохранить тепло в бомбоубежищах. Сквозь раны в одеялах, говорит она, ускользают самые уязвимые люди, и тогда они, лишенные заботы, встречаются с холодом, голодом и смертью.
Меня завораживает ее щедрость по отношению к природе, де Брёйкере берет природу в компаньоны, и та отвечает художнице на своем языке. Она проедает чистую ткань и оставляет пятна плесени на ворсе шерстяных одеял.