Так обнаружилась ахиллесова пята неограниченной (самодержавной) монархии: пока на престоле был взрослый и дееспособный государь, никто не смел ему перечить, но его малолетний наследник не мог держать придворную элиту в узде, что, при отсутствии официально признанного регентства, приводило к длительной политической нестабильности и частым вспышкам насилия.
Однако политический кризис 30–40‐х годов XVI века не привел к параличу государственного управления: основные службы и ведомства работали исправно. Именно автономия приказного аппарата обеспечивала жизнеспособность государства в периоды серьезных потрясений. Фактически государство могло уже существовать и при малолетнем государе (как в 1530–1540‐х годах), и даже при его отсутствии (как в годы Смуты начала XVII века), но самодержавная идеология долгое время словно не замечала этого положения вещей.
Выход из кризиса эпохи малолетства Ивана IV происходил путем постепенной консолидации придворной элиты. При этом все бóльшую роль играли коллективные решения, принимаемые на совещаниях различного состава.
16 января 1547 года по инициативе митрополита Макария, пользовавшегося большим влиянием на молодого государя, Иван Васильевич венчался на царство, а в начале февраля состоялась его свадьба с Анастасией Романовной Захарьиной-Юрьевой. Первое событие призвано было поднять авторитет главы Русского государства внутри страны и за ее пределами, а второе не только ознаменовало вступление 16-летнего Ивана во взрослую самостоятельную жизнь, но и повлекло за собой серьезные перестановки в правящей элите. Новые царские родственники — Захарьины-Юрьевы — заняли почетное место при дворе, трое из них в 1547–1548 годах вошли в государеву Думу. Ее состав заметно расширился: осенью 1547 года она насчитывала двадцать бояр и пять окольничих. Наряду с Захарьиными-Юрьевыми в Думу вошли представители других влиятельных кланов. Там сложился своего рода баланс между старинной ростово-суздальской знатью, потомками литовских князей и старомосковским боярством. Тем самым возникла основа для консолидации придворной элиты.
Этому способствовала также тенденция к принятию коллективных решений, зародившаяся в разгар боярских распрей в начале 1540‐х годов. В условиях раскола придворной элиты и отсутствия верховного арбитра легитимными стали считаться решения, принятые с всеобщего согласия — «со всех бояр приговору»[13]. Эта формула позднее была закреплена в нескольких статьях Судебника 1550 года.
Процесс примирения в придворной среде ускорился после страшных пожаров апреля — июня 1547 года, приведших к восстанию московского «черного люда», в ходе которого был убит дядя царя по матери князь Юрий Васильевич Глинский; погибли и многие его слуги. Эти бедствия современники однозначно восприняли как проявление Божьего гнева за грехи нечестивых правителей.
Именно так — «Божьим гневом и наказанием за умножение грехов наших» — объяснил один из летописцев июньский пожар 1547 года:
Наипаче же в царствующем граде Москве умножившися неправде, и по всей Росии, от велмож, насилствующих к всему миру и неправе судящих, но по мъзде, и дани тяжкые, и за неисправление правые веры пред Богом всего православнаго христианства, понеже в то время царю и великому князю Ивану Васильевичю уну сущу, князем же и бояром и всем властелем в бесстрашии живущим.
Более же всего в царствующем граде Москве умножилась неправда и по всей России — от вельмож, творящих насилие над всем миром и неправедно судящих, но по мзде; и дани тяжкие, и за несоблюдение истинной веры перед Богом всего православного христианства, ибо в то время царь и великий князь Иван Васильевич был юн, князья же и бояре и все властители без страха жили.
Покаянное настроение охватило и самого царя. Спустя несколько лет, обращаясь к митрополиту Макарию и другим владыкам, съехавшимся в Москву на церковный собор, он вспоминал о своем душевном потрясении:
И посла Господь на ны тяжкиа и великиа пожары, вся наша злаа собраниа потреби и прародительское благословение огнь пояде, паче же всего святыя Божиа церкви и многиа великиа и неизреченныя святыни, и святыа мощи, и многое безчисленое народа людска. И от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя. И смирися дух мой и умилихся, и познах своя съгрешениа, и прибегох к святей соборной апостольстей Церкви.
И послал Господь на нас тяжкие и великие пожары, все наше неправедно нажитое богатство истребил и завещанное предками [имущество] огонь пожрал; более же всего — святые Божие церкви и многие великие и невыразимые словами святыни, и святые мощи, и бесчисленное множество народа. И вот от этого вошел страх в душу мою и трепет в кости мои. И смирился дух мой и умилился, и познал свои прегрешения и прибег к святой соборной апостольской Церкви.
Встав на путь покаяния, царь сделал щедрые пожертвования в крупнейшие монастыри. Прекратились опалы и бессудные расправы. В такой обстановке в феврале 1549 года в кремлевских палатах собрались члены государевой Думы (бояре и окольничие) и Освященного собора (церковные иерархи) в полном составе, а также некоторые дворяне и дети боярские. Историки называют это многолюдное собрание «собором примирения» и считают первым в истории России земским собором.
Здесь необходимы, однако, некоторые уточнения. Во-первых, термин «земский собор» является позднейшим изобретением: его предложил славянофил К. С. Аксаков в середине XIX века, после чего это понятие стало активно использоваться в общественной и исторической мысли. При своем появлении в середине XVI века подобные собрания еще не имели обобщающего названия. В XVII столетии, когда они созывались сравнительно часто, их стали именовать «соборами» — выражение «на соборе» («а на соборе были») применительно к подобному заседанию впервые употреблено в 1598 году. Использовались также слова «совет», «земский совет» и др. Слово «собор» имело, несомненно, церковное происхождение: до начала XVII века так назывались обычно собрания высшего духовенства («освященный собор»). В этом, как и во многом другом, проявилось влияние богатой церковной традиции на формирование российской государственности.
Во-вторых, собор 1549 года можно считать первым только условно. Ключевым моментом в появлении подобных совещаний расширенного состава стало приглашение государем на совет не только своих думцев (бояр, к которым позднее добавились окольничие, а еще позднее — думные дьяки и думные дворяне), но и членов церковного (Освященного) собора во главе с митрополитом. Эпизодически такие совместные совещания светских и церковных сановников проводились еще в XV веке.
Так, Дмитрий Шемяка в 1446 году, став временно великим князем и нуждаясь в поддержке, созвал епископов, архимандритов и игуменов «со всей земли». На этом импровизированном церковном соборе присутствовали и великокняжеские бояре.
В 1471 году Иван III, задумав поход на Великий Новгород, совещался не только с митрополитом Филиппом и своими боярами, но и «розосла по братию свою и по все епископы земли своея и по князи и по бояря свои, и по воеводы, и по вся воа своа (т. е. все свое воинство. — М. К.). И яко же вси снидошася к нему, — продолжает летописец, — тогда всем возвещает мысль свою, что ити на Новъгород ратью». Великий князь был уверен в своей правоте, но сомневался в успешности задуманного похода ввиду наступления летнего времени, когда многочисленные реки, озера и болота делали Новгородскую землю труднопроходимой для войска. Именно этот вопрос он и предложил для обсуждения собравшимся. «И мысливше о том немало, и конечное упование положиша на Господа Бога и Пречистую Матерь Его, и на силу честнаго и животворящего креста». В итоге решение о походе было принято.
«Собор примирения» 1549 года отличался от предшествовавших церковно-государственных совещаний более широким составом участников: там помимо митрополита Макария, членов Освященного собора, бояр, окольничих и прочих сановников присутствовали также воеводы, дети боярские и «большие дворяне». Перед собравшимися с прочувствованной речью выступил царь, причем, судя по летописному рассказу, сначала он обратился к боярам и, в присутствии высшего духовенства, напомнил им о злоупотреблениях («продажах и обидах великих»), которые они творили по отношению к детям боярским и простым людям в период малолетства государя, и потребовал впредь так не поступать под страхом опалы и казни. Бояре в ответ, естественно, заверили царя в своем намерении служить ему «во всем вправду, безо всякия хитрости». Милостивое прощение было им даровано, а затем (возможно, на следующий день) Иван Васильевич обратился отдельно с аналогичной речью к воеводам, детям боярским и дворянам: им он «то же говорил, и пожаловал их, наказал всех (т. е. дал всем наказ. — М. К.) с благочестием умилне».
Есть основания полагать, что повестка дня собора 1549 года не ограничивалась «умильными» речами и всеобщим примирением: судя по последующим упоминаниям, именно тогда было объявлено о подготовке нового Судебника. Кроме того, сразу после окончания собора состоялось заседание Думы, на котором было принято решение о выводе из юрисдикции наместников детей боярских по большинству видов преступлений, за исключением самых опасных: душегубства (убийства), татьбы (кражи) и разбоя с поличным. Так была продолжена линия на ослабление социальной напряженности между столичной верхушкой (из которой в основном происходили наместники) и уездным дворянством.
В 1551 году в Москве заседал церковный собор, который по сборнику его постановлений, разделенному на 100 глав, получил в исторической традиции название «Стоглавого». Центральное место в его работе заняла регламентация всех сторон церковной жизни, но в речи царя на соборе поднимались и вопросы государственного управления, и на рассмотрение иерархов был представлен текст нового Судебника.