Отмеченная тенденция получила дальнейшее развитие в эпоху Смутного времени, когда понятие «Русская земля» было окончательно вытеснено «Российским царством» (или «Московским государством»), с которым теперь отождествлялась Родина. О том, насколько глубоко идея государственности проникла в умы современников Смуты, можно судить уже по названиям произведений начала XVII века: «Новая повесть о преславном Российском царстве», «Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства», «Повесть о победах Московского государства» и т. д.
Особого внимания заслуживает первый из перечисленных публицистических памятников — «Новая повесть о преславном Российском царстве», написанная неизвестным автором в начале 1611 года. Примечательно, что, хотя к тому моменту на престоле уже полгода не было царя (после свержения Василия Шуйского летом 1610 года), сочинитель этого патриотического воззвания неоднократно использует выражение «наше государство». Так, превознося мужество защитников Смоленска, автор Повести восклицает: «И каково мужество показали и какову славу и похвалу учинили во все наше Росийское государьство!» А планы коварных врагов разоблачаются такими словами: «от давных лет мыслят на наше великое государство все они, окаянники и безбожники <…> како бы им великое государьство наше похитити и вера христианьская искоренити» (выделено мной. — М. К.).
Прошло сто с лишним лет с того времени, когда Иван III объяснял новгородцам, каким должно быть его «государьство» в их земле. Теперь Российское государство стало своим («нашим») для безымянного автора этого агитационного сочинения и его единомышленников. Именно тогда, в эпоху Смуты, родился государственный патриотизм и появились патриоты — «доброхотящие Росийскому царству», как их называет автор «Новой повести».
Так Российское государство в годину тяжелых испытаний стало фактом общественного сознания и основой идентичности для многих индивидов и социальных групп. Тем самым был сделан еще один шаг на пути от патримониальной монархии к государству Нового времени.
Московское царство как государство раннего Нового времени (вместо заключения)
Рубеж XVI–XVII веков, канун Смутного времени, — поворотный момент в российской истории, а для нашей темы — естественная грань, завершающая первое столетие существования Московского государства. Если бросить ретроспективный взгляд на эти сто с небольшим лет, отделяющие эпоху Ивана III от Смуты и воцарения первого Романова, то нельзя не оценить масштаб и скорость происходивших изменений.
При жизни одного поколения вчерашний ханский «улусник» — московский князь — превратился в независимого правителя сильного государства, территория которого на глазах изумленных современников выросла в несколько раз. Суверенитет, общие законы, появление границ — все эти приметы модерного государства заметны уже при Иване III.
Следующей важной вехой стали 50–60-е годы XVI века, когда в основном завершилось формирование центральных ведомств (приказов) и были созваны первые соборы. Тем самым в облике Российского царства проступила самая характерная черта раннемодерного государства — деперсонализация властных функций. Нити повседневного управления находились отныне в руках приказных дельцов, и государственный аппарат мог работать в автономном режиме, не требуя личного вмешательства царя. Это придало формировавшемуся государству необходимую устойчивость и позволило ему пережить и дворцовые бури периода малолетства Ивана IV, и кровавые зигзаги опричнины, и лихолетье Смуты.
Но бюрократизацией не исчерпывались проявившиеся в середине XVI века перемены: тогда же обнаружилась еще одна важная тенденция — к расширению сферы публичной политики, к вовлечению верхушки дворянства и купечества, наряду с боярами и духовенством, в обсуждение вопросов войны и мира. Одновременно постепенно развивалась идеология «земского общего дела», в полной мере проявившая себя уже в начале следующего столетия.
Иван Грозный до конца жизни был непоколебимо уверен в том, что «государь государства болши» (как он заявил папскому нунцию Антонио Поссевино в 1581 году), но он сам своей политикой (включая опричное разделение страны) способствовал дальнейшему отделению государства (и как понятия, и как аппарата управления) от личности государя. На рубеже XVI–XVII веков Московское государство уже ясно осознавалось как политическая общность и служило основой идентичности для активной части дворянства и горожан. В годы Смуты ярко проявился государственный патриотизм.
Таким образом, Российское государство, подобно своим аналогам в других странах Европы, строилось не только «сверху», но и «снизу». Начиная с середины XVI века через выборные органы на местах (губные и земские старосты, целовальники и т. д.) и через соборную практику в столице сотни людей приобщались к делам государственного управления. Правда, многим из них, по всей видимости, эта деятельность представлялась не почетным правом, а скорее обременительными обязанностями, сопряженными с немалыми затратами, риском и ответственностью. Но верно и то, что служба на выборных должностях повышала авторитет детей боярских в их местных корпорациях («служилых городах»), а впоследствии, в XVII столетии, лидеры уездного дворянства имели шанс быть избранными на часто созываемые при первых Романовых московские соборы.
Важно подчеркнуть, что применительно к рассматриваемой эпохе привычное для нас противопоставление «государства» и «общества» лишено смысла. С одной стороны, появление зачатков гражданского общества связано с определенным этапом эволюции русской государственности, а именно — с развитием соборной практики (и шире — с возникновением сферы публичной политики), когда члены различных социальных групп получили возможность высказывать свое мнение о происходящем в стране. С другой стороны, при малой численности бюрократического аппарата государство не могло не переложить часть управленческих функций на провинциальное дворянство (в борьбе с преступностью), верхушку купечества (в финансовых делах) и т. д., тем самым невольно стимулируя самоорганизацию этих групп населения.
Формирование модерного государства в России продолжалось и при первых Романовых: военные реформы, развитие выборного представительства, расширение полномочий соборов, новый виток бюрократизации управления, финансовые эксперименты, — все это еще больше сближало Московское царство с другими государствами раннего Нового времени.
Однако наличие «фамильного сходства» вовсе не исключает индивидуальных и даже неповторимых черт, которыми Московское государство было наделено в полной мере. Например, оно, пожалуй, оставалось единственной во всем христианском мире державой, где не прибегали к услугам дипломированных юристов (по причине отсутствия таковых!) и не использовали норм римского права в законодательстве.
Важные отличия существовали также в экономической сфере: Московское государство покоилось на очень архаичном фундаменте аграрной, слабо урбанизированной экономики. Денежных средств для регулярной выплаты жалованья дьякам и подьячим и для содержания постоянного (наемного) войска не хватало. Поэтому основным источником доходов в России XVI века, подобно Европе Раннего или Высокого Средневековья, оставалась земля: приказные дельцы получали поместья наравне со служилыми людьми — детьми боярскими и дворянами. Поместное ополчение, боеспособность которого к концу XVI века заметно упала, оставалось основой вооруженных сил страны.
Одним из последствий нехватки ресурсов в стране в условиях растущих военных расходов стала проводимая с конца XVI века политика по закрепощению податных слоев населения. Впрочем, в этом отношении Россия отнюдь не была уникальна: крепостнические меры (причем по сходным причинам) применялись в целом ряде стран Восточной и Центральной Европы раннего Нового времени (Польше и Литве, Пруссии, Венгрии, Австрии и др.).
Но, пожалуй, самой выразительной чертой, резко отличавшей Московию от ее соседей на западе, был неизменно отмечавшийся всеми путешественниками характер отношений великих князей и царей со своими знатными подданными. Эти отношения, как явствует из предыдущего изложения, означали полную покорность аристократии и дворянства царской воле, что подчеркивалось уничижительным самоназванием служилых людей по отношению к властителю — «холопы государевы».
Этот феномен объяснялся отчасти материальной зависимостью дворянства от Короны (о чем уже шла речь выше), но в еще большей степени — незавершенностью формирования самогó благородного сословия. Свою роль играло и сохранение в Московской Руси средневековых форм личной зависимости (в первую очередь холопства), а также патримониальная (вотчинная) идеология, консервировавшая подобные отношения.
Сказанным определяется своеобразие Московского царства на пороге Нового времени: по ряду важных признаков оно уже в середине XVI столетия принадлежало к числу раннемодерных государств, но при этом в его экономике и социальных отношениях сохранялось немало архаических черт.
Для создания правильной исторической перспективы важно учесть, что в описываемую эпоху процесс деперсонализации власти и управления только начался и был еще очень далек от своего завершения. Все государственные дела в Московии вершились от имени царя, хотя у него и не было необходимости (да и возможности) вникать в каждый рутинный вопрос; именно ему, государю, а не абстрактному государству служили многочисленные ратные люди и приказные дельцы.
Отношения внутри правящей элиты также были в значительной мере персонифицированы: большую роль здесь играли клановые и патрон-клиентские связи и интересы. Грань между частной и публичной сферой оставалась нечеткой: еще в XVIII веке сановники могли заниматься государственными делами и принимать посетителей у себя дома. Лишь примерно к середине XIX века российское чиновничество приобрело черты, характерные для описанной М. Вебером модели бюрократии.
Но и сейчас, несмотря на все реформы и контрреформы минувших столетий, сквозь толщу веков проглядывают некоторые базовые структуры раннемодерного государства, возникшего при Иване III. Нами управляет многотысячная бюрократия, первые шаги которой описаны в этой книге, а прерогативы главы государства и сейчас, как и пятьсот лет назад, включают в себя руководство внешней политикой и назначение доверенных лиц на ключевые посты. И в наши дни актуален вопрос, волновавший когда-то великого князя всея Руси: «чье государство»? Выражает ли оно интересы всего общества или отдельных групп и могущественных корпораций? И в какой мере преодолена древняя традиция патримониализма, с присущей ей системой «кормлений»? Эти вопросы побуждают к раздумьям о связи времен, и поэтому я надеюсь, что наблюдения и размышления, приведенные в этой книге, будут интересны не только любителям старины, но и тем, кого волнует настоящее и будущее российской государственности.