Во-вторых, судьба Нижегородского княжества показывает, что ни наличие ханского ярлыка, ни несомненный военный перевес Москвы не могли обеспечить ей прочные позиции в присоединенном крае: многое зависело от поддержки местных князей и боярства. В этом отношении характерен пример Ростова, князья которого рано перешли на московскую службу. И поэтому, хотя остатки владельческих прав в Ростовской земле были выкуплены у них только в 1470‐х годах при Иване III, само Ростовское княжество уже в середине XIV века прочно вошло в состав великого княжения Владимирского.
Наконец, в-третьих, ни на одном из этапов многолетней борьбы за Нижний Новгород со стороны великого князя московского не видно попыток создать новые структуры управления на местах или каким-то иным способом удержать присоединенную территорию. Такая «пассивность» контрастирует с энергичными мерами внука и правнука Василия Дмитриевича — великих князей Ивана III и Василия III, — направленными на интеграцию Великого Новгорода, Твери, Пскова, Смоленска и других земель, вошедших в состав Русского государства в конце XV — начале XVI века. Об этих событиях пойдет речь в следующих главах книги, а пока отметим, что с образованием государства меняются отношения между центром и провинциями страны, которые ставятся под более жесткий контроль великокняжеской (а потом царской) администрации. Поэтому интересующий нас процесс не стоит представлять себе просто как рост владений московских князей, который на каком-то этапе сам собой привел к возникновению государства. Скорее следует говорить о серьезных сдвигах, радикальных переменах, которые на протяжении жизни одного поколения затронули властные отношения, идеологию, территориальную структуру и другие важные сферы жизни Московской Руси.
Великое княжество Владимирское и Московское к моменту смерти Василия I (1425) представляло собой типично средневековое политическое образование, которое нельзя назвать ни государством, ни федерацией, ни каким-то иным современным нам термином. Зато оно весьма напоминает некоторые европейские королевства или герцогства того времени. Подобно королю или герцогу, бывших вассалами императора Священной Римской империи (притом что на деле зависимость могла быть реальной или только символической), великий князь владимирский и московский получал свой престол по ханскому ярлыку и считался «улусником» хана, т. е. правителем, зависимым от Орды[3]. В свою очередь, он стоял во главе целой иерархии князей: ему подчинялись его братья — удельные московские князья, а также многочисленные служилые князья (вроде князей ростовских), которые в качестве наместников великого князя управляли землями и городами, входившими в состав великого княжества Владимирского.
Полновластным хозяином Василий I мог чувствовать себя в своей вотчине (аналог королевского домена на Западе) — землях, доставшихся ему от отца, Дмитрия Донского. В столице ему причиталась одна треть всех доходов. Наряду с подмосковными селами Василий Дмитриевич получил по наследству город Коломну с волостями (другие города Московского княжества достались его удельным братьям: Звенигород — Юрию, Можайск — Андрею, Дмитров — Петру, а Серпухов оставался у их дяди Владимира Андреевича Храброго и его потомков). Кроме того, в распоряжении Василия I как великого князя владимирского находились города Владимир, Кострома, Переславль (Залесский), Юрьев Польский.
Великокняжеские владения соседствовали с землями князей, находившихся на московской службе (Ростов), и с формально независимыми княжествами, находившимися, однако, в орбите влияния Москвы (Ярославль, Суздаль). Еще более пестрая картина наблюдалась на севере. Здесь располагались уделы братьев Василия I: Юрию Звенигородскому принадлежал обширный Галичский край, Андрею Можайскому — Белоозеро, а Петру Дмитровскому — Углич (позднее Василий I выменял у брата этот удел, дав ему взамен Ржев). Далее на север начинались огромные владения Великого Новгорода. Некоторые волости находились в совместном управлении новгородцев и великих князей московских: Торжок, Волок Ламский, Бежецкий Верх, Вологда и Пермь.
Подобная чересполосица сулит неминуемую головную боль современному картографу: неясный статус одних земель, двойное подчинение других, частая смена владельцев вследствие семейных княжеских переделов, вмешательства Орды или Литвы — все это делает крайне затруднительным обозначение внешних границ той подвижной и расплывчатой области, которая исторически именовалась великим княжением Владимирским и которая с конца XIV века слилась с Московским княжеством. И уж тем более анахронизмом была бы попытка закрасить всю эту область одним цветом: подобная сплошная территория станет реальностью только с исчезновением последних формально независимых княжеств в Русском государстве, а это случится при Василии III, почти через сто лет после смерти его прадеда Василия I.
Особо нужно сказать о крупнейших городах Северо-Западной Руси — Великом Новгороде и Пскове: по традиции они также принадлежали к политической системе великого княжения Владимирского, но реально в описываемое время обладали практически полной самостоятельностью. При этом новгородцы и псковичи занимали различные позиции по отношению к Москве.
Великий Новгород в конце XIV века находился в состоянии конфронтации с великим князем московским, причем порой дело доходило до вооруженного противостояния, как это случилось, например, в 1397–1398 годах, когда одна из северных провинций Новгорода, Двинская земля, попыталась «отложиться» от метрополии и перейти под власть Василия I, но новгородцы силой подавили эту вспышку сепаратизма в своих владениях и вернули непокорную область под свой контроль. Интересно, что именно в те годы появилось и затем получило широкое распространение выражение «Господин Великий Новгород» — тем самым новгородцы гордо заявляли о своей самостоятельности и намерении проводить свою собственную политику, независимо от воли великого князя.
В отличие от Великого Новгорода, Псков, испытывая в первой четверти XV века постоянное военное давление Литвы, искал помощи в Москве. Но лояльность по отношению к великому князю вовсе не мешала проведению самостоятельной внешней политики, а также интенсивному росту местных политических институтов. Оба северных города, и Новгород, и Псков, развивались по республиканскому пути: активную роль в принятии решений там играло вече.
Заслуживает также внимания тот факт, что с 1420-х годов Великий Новгород и Псков начали чеканку собственной монеты, а найденные археологами многочисленные печати, которые когда-то были приложены к официальным документам этих республик, свидетельствуют об интенсивной работе аппарата управления.
Таким образом, тенденция к «суверенизации» в описываемое время заметна не только в Москве, где уже с конца XIV века вынашивалась мысль об освобождении от ордынской зависимости. Новгород, Псков и Тверь также вели вполне самостоятельную политику в первой половине XV века, а ростки новой государственности, если иметь в виду постепенную бюрократизацию управления, кодификацию права и т. д., были даже заметнее на Северо-Западе, чем собственно в Московской Руси. При определенном раскладе политических сил вполне можно было себе представить формирование нескольких независимых государств. Но ход истории, как мы знаем теперь, оказался иным. Многое в судьбах русских земель, да и всей Восточной Европы в целом, определилось во второй четверти XV века, когда Великое княжество Московское пережило самый тяжелый внутренний кризис за всю свою историю.
Глава 2. Династическая война 30–40-х годов XV века и рождение «господарства/государства»
Одним из слагаемых успеха московских князей в XIV веке были единство и сплоченность, которые им удавалось поддерживать на протяжении нескольких поколений. В основе этой семейной солидарности лежала верность памяти предков и отцовским заветам. Вот как эти идеалы выразил великий князь Семен Иванович Гордый (дядя Дмитрия Донского) в своем завещании, написанном незадолго до смерти (1353):
А по отца нашего[4] благословенью, что нам приказал жити заодин, тако же и яз вам приказываю, своей братьи, жити заодин. А лихих бы есте людей не слушали, и хто иметь вас сваживати, слушали бы есте отца нашего, владыки Олексея[5], тако же старых бояр, хто хотел добра отцю нашему и нам. А пишу вам се слово того деля, чтобы не перестала память родителий наших и наша, и свеча бы не угасла.
А по отца нашего благословению, что приказал нам жить в согласии, так же и я вам приказываю, своим братьям, жить в согласии. А злых бы людей не слушали и тех, кто станет вас ссорить, слушали бы отца нашего, владыку Алексея, а также старых бояр, которые хотели добра отцу нашему и нам. А пишу вам это слово для того, чтобы не прервалась память о родителях наших и о нас, и чтобы свеча не угасла.
Солидарные действия потомков Калиты — на фоне распрей в других княжеских домах — приносили правителям Москвы немалые выгоды, но в княжение Василия I (1389–1425) былое единство дало трещину. Яблоком раздора стал вопрос о престолонаследии.
На протяжении XIV века какой-то определенный порядок передачи власти в Московском княжестве не сложился. В первой половине столетия преобладало наследование по боковой линии — от брата к брату: после смерти основателя московской династии Даниила Александровича (1303) княжили один за другим его сыновья — Юрий (1303–1325) и Иван Калита (1325–1340). Затем пришел черед сыновей Калиты: Семена (1340–1353) и Ивана (1353–1359). Во второй половине XIV века престол переходил по прямой линии — от отца к сыну: Ивану Красному наследовал его 9-летний сын Дмитрий (будущий Донской), а тому, в свою очередь, — старший сын Василий Дмитриевич. Но всякий раз обстоятельства складывались таким образом (в том числе из‐за эпидемии середины века, вероятно, чумы, не пощадившей и княжескую семью), что наследник оказывался старшим в роде и соперничества не возникало.