Как результаты анализа российского имперского господства в XVIII веке могут быть включены в сравнительные исследования империй и колониализма? Подтверждается ли звучащее время от времени мнение, согласно которому преимущественно континентальная Российская империя со своим инклюзивным пониманием государства и империи пошла путем, который нельзя сравнить ни с одним из путей европейских заморских империй?[1564] Ответ на этот вопрос станет основой для заключительных рассуждений о специфике российского имперского господства.
На самом деле не может быть и речи об эксклюзивном «особом пути» российского государства в XVIII веке: дискурсы и практики цивилизирования, аккультурации и ассимилирования обнаруживают многочисленные параллели с образом мышления и с поведением других европейских колониальных держав[1565]. В то же время оказывается, что в области различий линии проходят не где-то между российской державой, с одной стороны, и всеми другими европейскими империями, с другой. Скорее в вопросе политики цивилизирования и ассимилирования европейские державы можно примерно отнести к четырем категориям[1566].
В первом типе, как, например, в случае Франции, в Новом Свете уже до XVIII века развивалась как политика цивилизирования, так и политика ассимилирования. Правда, неудача в Новой Франции (Канаде) и тех и других усилий еще в XVII веке привела к отказу от этой политики. Однако часть французской колониальной элиты использовала просветительский нарратив прогресса, чтобы в XVIII веке вернуться к прежнему идеалу ассимилирования, теперь в рамках ранее неизвестного универсалистского нарратива[1567]. Другие империи, такие как Испания и Португалия (второй тип), хотя до XVIII века уже разработали политику цивилизирования, однако еще не стремились к ассимилированию коренных жителей имперских окраин[1568]. Здесь только в конце XVIII века стали использоваться нарративы Просвещения, чтобы связать прежнюю проводимую исключительно миссионерами политику цивилизирования с концептами, вытекающими из идеи прогресса и направленными на ассимилирование.
Российская держава относится к третьему типу империй, которые до XVIII века не проводили ни политику цивилизирования, ни политику ассимилирования. Только восприятие раннепросветительских дискурсов привело как к выработке стратегий цивилизирования, так и к началу ассимиляционного дискурса, которые во многих местах, хотя и не систематически и не повсеместно, также находили отражение в практике российской элиты. Великобритания относится к четвертому типу великих европейских империй, где рецепция просветительских нарративов только к концу XVIII века привела к тому, что были разработаны стратегии цивилизирования, которые впоследствии также перешли в политику цивилизирования[1569]. Однако в отличие от имперских элит остальных великих европейских империй, британская элита в течение XVIII века ни разу не задумывалась о том, чтобы сочетать свою миссию цивилизирования с политикой аккультурирования или даже ассимилирования[1570].
Итак, если не существовало «европейской нормы» для ответа на вопрос о том, имели ли колониальные державы в XVIII веке намерения цивилизирования и ассимилирования, и если да, то с какого времени, и если случай Российской империи скорее можно назвать одним из различных европейских вариантов, то возникает вопрос, в чем состояла российская специфика. Приведенные ниже основные результаты работы призваны ответить на вопрос, где зародилась российская идея ассимиляции, в каких отношениях она находилась с российским стремлением к цивилизированию, какие изменения претерпели как концепции, так и практики политики ассимилирования и цивилизирования в течение XVIII века и почему от обеих концепций так долго не отказывались — по меньшей мере на дискурсивном уровне.
Как в случае французского господства в Новой Франции, так и в случае Российской империи происхождение идеи цивилизирования иных народов тесно переплеталось с мыслью о самоцивилизировании. В случае Франции со времен гуманизма часть элиты пришла к выводу, что французы являются потомками галлов и, таким образом, сами когда-то были варварами, которых цивилизировали римляне. Из аргументации следовало, что лишь подражание Античности дало французам возможность снова наверстать упущенное, вновь цивилизироваться. Наряду с самоцивилизированием, которое все еще рассматривалось как нечто необходимое и в традиции которого видели себя philosophes Просвещения, они рассматривали заокеанские страны как шанс пойти по стопам Рима и компенсировать свой прежний невыгодный статус, оказывая, как французы, цивилизирующее воздействие на «еще совершенно дикие» народы[1571]. Схожим образом в случае российского государства цивилизирование других стало результатом нового притязания Петра I на то, что жители его собственной страны принадлежат к группе «цивилизированных народов». Этот новый статус среди прочего выражался в убеждении, что держава имеет возможность, право или даже обязанность цивилизировать Других, которые еще не относятся к этой группе. И как в случае Новой Франции, политика цивилизирования с самого начала была связана с идеалом ассимиляции.
В то же время, если взглянуть на Испанскую и Португальскую империи, можно увидеть, что связь и одновременное возникновение идеала цивилизирования и ассимиляции отнюдь не были само собой разумеющимися. Но почему возникла эта особая связь в российском случае? И что именно понималось под ассимиляцией в российском государстве? В какой степени уже с начала XVIII века по аналогии с дискурсами и практиками франкизации XVII века можно было говорить о дискурсах и практиках русификации? Обобщение отдельных выводов, полученных в процессе исследования, позволяет рассмотреть важный вопрос об отношении между Российской империей и зарождающейся идеей о российском национальном государстве в XVIII веке.
По аналогии с трактовкой терминов «империя» и «колониализм», термин «русификация» в данной работе также применяется не как нормативное понятие. Джон Кип, Ф. Старр и Эдвард Тейден в 1980‐х годах сумели доказать, что в научных исследованиях неприменимо преобладавшее в то время политически ангажированное понимание русификации финских, еврейских и польских эмигрантов[1572]. С тех пор как было осуществлено аналитическое разграничение между разными значениями понятия «русификация» — как понятия из источников, как понятия научного познания и как понятия политической агитации, — с точки зрения исторического исследования не остается сомнений в том, что о «русификации» как о систематической и всесторонне спланированной «национальной политике» российского правительства, которая сопровождалась грубым физическим подавлением и преследовала цель навязать меньшинствам свою культурную гегемонию, ни в отношении XIX, ни тем более в отношении XVIII века говорить не приходится[1573].
Исторические исследования последних десятилетий неоднократно подчеркивали дифференцированный характер этого явления и многоплановость его семантики[1574]. После того как Э. Тейден провел дифференциацию, разграничив «незапланированную», «административную» и «культурную» русификацию, А. И. Миллер указал на сложности, связанные с таким чрезмерным расширением понятия.[1575]. Итак, понимание русификации, лежащее в основе данной работы, основывается на мнении Миллера: применение понятия «русификация» ограничивается исключительно теми действиями и стратегиями, которые содержали стремление фактически сделать кого-либо «русским» и таким образом заставить его слиться с собственным населением[1576]. В триаде Э. Тейдена это соответствует понятию «культурная русификация» и может быть передано как «активное ассимилирование».
«Незапланированная русификация» Тейдена в дальнейшем будет обозначаться как «добровольное ассимилирование» в смысле результата культурного взаимодействия без сопутствующих государственных мер. Концепт «административной русификации» Тейдена понимается как основанная на принципах камерализма стратегия расширения государства, цель которой состояла в объединении пограничных территорий империи с центром державы на правовом и институциональном уровнях исключительно для того, чтобы установить господство, которое базируется на единых законах и правилах, содействовать созданию общеимперской бюрократии и иметь возможность использовать единый язык в управлении губерниями в качестве языка-посредника (lingua franca)[1577].
При этом столь важная для XIX и XX веков дифференциация терминов обрусѣние («становление русским») или обрусѣть («стать русским»), с одной стороны, и обрусение («делание русским») или обрусить («сделать русским», «русифицировать»), с другой, для XVIII века не играет никакой роли по той причине, что в источниках того времени использовался исключительно глагол обрусѣть, или обрусеть (то есть «стать русским»)[1578]. Однако, как уже показали отдельные результаты работы, на основании использования непереходного глагола неверно делать вывод о том, что ассимиляция в XVIII веке происходила исключительно незапланированно или добровольно и что, следовательно, не существовало ни стратегии ассимилирования, ни тем более политики русификации со стороны имперской элиты