В возрасте двенадцати или тринадцати лет я увлеклась изучением сообщений полиции о без вести пропавших женщинах, пытаясь понять, могли ли в их число попасть морские девы. Особый интерес у меня вызывали случаи, когда мама и дочь исчезали вместе. Я собирала все статьи о подобных инцидентах, какие мне только удавалось раздобыть. Впрочем, этим все и ограничилось: думаю, мне просто было любопытно, сколько всего русалок живет на свете. Судя по тому, что мне удалось выяснить, их не так уж много.
Мама объясняла, что соленая и пресная вода оказывают на память и сознание русалки колоссальное воздействие: пресная придает им сходство с людьми, а соленая, наоборот, усиливает инстинкты сирены. В некоторых случаях, когда русалка бросает сына, возвращается в океан и остается там на долгие годы, соль стирает ее воспоминания без остатка и она окончательно забывает о своей семье. Спустя какое-то время она может снова выйти на сушу и найти нового партнера, не имея представления, что несколько лет назад проделывала нечто подобное.
Некоторое время мысль, что где-то на этом свете у меня могут быть братья и сестры, сводила меня с ума, но мама повторяла снова и снова, что, кроме меня, у нее никого нет.
Странная штука – соль. Влияние ее и благотворно, и пагубно. Если русалке пришлось бросить мужа и сына, соль облегчит боль. Но стоит ей вернуться на сушу и окунуться в пресную воду, воспоминания могут нахлынуть на нее вновь, даже если это произошло годы спустя. А могут и не нахлынуть. Каждая русалка уникальна. По-моему, это жестоко, но природа, увы, бессердечна.
Не знаю, сколько продержится моя мама. Любая русалка мечтает о дочери, и я нисколько не сомневаюсь, что она меня любит. Но я оказалась пустышкой, обыкновенным человеком, которому предстоит рано или поздно покинуть родное гнездо и начать жить своей жизнью. Когда это произойдет, Майра снова отправится в океан. И захочет ли она когда-нибудь вернуться на сушу, оказавшись в своей стихии? Будут ли мои дети знать свою бабушку?
Я вдруг представила, как однажды, старая и седая, встречу маму на каком-нибудь пляже. Она выходит из полосы прибоя, молодая и прекрасная, как сейчас. Я ковыляю к ней, раскинув руки, а она отступает и говорит: «Я тебя не знаю».
Глаза защипало, и я поскорее отогнала ужасное видение. Она меня забудет… А может, и нет. Но я знаю, что она все равно меня оставит, вопрос лишь – когда. Доказано, как она сама бы сказала, с математической точностью.
Глава 8
Едва мне удалось немного расслабиться, как я почувствовала, что кровать подо мной прогнулась. Я перевернулась на другой бок. Мама, присевшая на край постели, выглядела ненамного лучше, чем до того, как мы решили вздремнуть.
– Ты поспала? – спросила я.
– Немного. А ты?
Я кивнула. Глаз я, правда, не сомкнула, но не хотела, чтобы мама за меня беспокоилась.
– Ты пойдешь ночью на пляж, чтобы разведать обстановку?
– Нет. По распоряжению Мартиниуша, всю эту и часть следующей недели мы должны изучать поставленные цели и знакомиться с оборудованием. Похоже, мне придется взять несколько уроков польского, чтобы понимать, что написано на местном снаряжении, – мама приставила палец к виску, изображая выстрел в голову. Для остальных «Синих жилетов» успех предстоящей операции зависел от этой подготовки. Мама резонно считала ее напрасной тратой времени.
Узнав, что в ближайшие дни нырять она не собирается, я немного успокоилась. Мама нуждалась в сне меньше, чем обычные люди, но работала она одновременно и на себя, и на компанию, и отдых ей был необходим. Иногда ей приходилось трудиться сутками – день сменял ночь, а ночь день. Если того требовал служебный долг, мама готова была погружаться в океан сколько угодно, но раз в четыре дня спала по пятнадцать часов. Ни один другой сотрудник не выдержал бы столь странного графика, но звезде команды Саймон позволял делать все, что ей вздумается. В оговоренных пределах, конечно.
Дома все складывалось довольно удачно. В перерывах между поисковыми операциями в офисе было немало и другой работы, включая уход за снаряжением, курсы повышения квалификации, а также исследования и подготовку к предстоящим заданиям. Мама оборудовала в трейлере небольшое рабочее пространство, и Саймон не возражал, чтобы она трудилась удаленно в те дни, когда не требовалось погружаться в океан. Втайне от шефа мама не раз этим пользовалась, чтобы выспаться.
– Похоже, полет вымотал тебе все нервы? – я привстала и прислонилась к изголовью кровати.
– Ничего страшного, – улыбнулась она. – Не волнуйся, солнышко, – она отвела волосы от моего лица. – Проголодалась? Пора собираться на ужин. Сейчас уже четверть седьмого.
Я откинула одеяло.
– Да, только приму душ. Я быстро. Встретимся в гостиной через пятнадцать минут.
Приняв душ и переодевшись, мы спустились на первый этаж. К этому времени мои волосы успели высохнуть, а мамины были все еще мокрыми, поэтому она собрала их в пучок. Тем не менее выглядела она потрясающе. В выборе одежды мама, как правило, доверялась мне, поскольку ее представление о высокой моде ограничивалось голой грудью и чешуйчатым хвостом. Сегодня на нас были темные джинсы, босоножки и летние блузки. Кроме того, я надела кардиган, чтобы не замерзнуть. Мама с такой проблемой никогда не сталкивалась: тело ее легко адаптировалось к любой температуре.
В холле нас ждали Антони, почти все «Синие жилеты» и несколько незнакомцев. Я предположила, что это и есть Новаки. Одни мужчины. Когда мы спускались по лестнице, они мгновенно смолкли и, повернувшись в нашу сторону, принялись пожирать маму глазами.
Впрочем, к моему удивлению, один уставился не на нее, а на меня. Это был Антони. Заметив его пристальный взгляд, я предположила, что частичка маминых генов порой все же дает о себе знать, пусть я и не стала русалкой. Не ускользнуло от меня и то, что все смотрели на нас с восхищением и лишь один взгляд был преисполнен злобы. Эрик всегда недолюбливал маму за то, как сильно она нравилась другим. Он пихнул локтем стоявшего возле него Джеффа. Видимо, это разрушило чары, и мужчины снова принялись болтать о чем-то своем.
– Вам удалось отдохнуть? – спросил Антони, пока мы шли за ним по длинному широкому коридору вдоль череды окон. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь деревья, освещая коридор так, что казалось, будто это длинная терраса.
– Чуть-чуть, – ответила мама.
– Спасибо, что спросили, – неуклюже вставила я, пытаясь, как и всегда, сгладить эффект, который производила мамина манера речи.
– Я провожу вас в обеденный зал, – продолжил Антони, – но сам на ужин не останусь.
– Почему? – спросила я, миновав очередное окно.
– Мне нужно немного поработать. Цель этого приветственного ужина – познакомить вас с Мартиниушем. Уверен, он вдоволь попотчует вас легендой о «Сибеллен».
– Вы ее, наверное, уже слышали?
– И неоднократно, – рассмеялся он.
Я отвлеклась, засмотревшись на картины, висевшие по правой стороне коридора. Насчитав еще два изображения русалок, я показала их маме.
– Как у них тут все символично, да? – прошептала она.
Повернув к двойным дверям, Антони открыл их, и мы оказались в просторном зале. В одной из его стен были вырезаны две ниши. В первой стоял шахматный столик с двумя ждавшими игроков стульями, а во второй расположилось крохотное пианино, которое показалось мне довольно необычным. Антони пояснил, что это антикварный спинет. Окна выходили во внутренний дворик. Ключевым элементом интерьера служил камин, находившийся в самом конце зала, а противоположную от окон стену украшали портреты Новаков. Я отметила, что у них довольно крупные, совершенно одинаковые носы. Изображений женщин не было. Наверное, местные художники не писали парные портреты. Или существовала традиция размещать их отдельно.
– Интересно, есть ли среди них Мартиниуш, – задумчиво проговорила я. Мама пожала плечами. Я поискала взглядом Антони, чтобы адресовать вопрос ему, но тот о чем-то беседовал с Саймоном и Тайлером у входа.
По всей длине зала тянулся стол, уставленный хрустальными бокалами, фарфоровыми тарелками и столовым серебром. В центре высилась изысканная цветочная композиция из ярких пионов, а на потолке висела стеклянная люстра с настоящими свечами.
Официант во фраке держал серебряный поднос с фужерами, наполненными светлой пузыристой жидкостью. Другой нес стеклянные кружки с пивом. Бо́льшая часть команды предпочла его шампанскому.
– Мам, смотри, – я указала на карточки с именами, расставленные на столе. Имена были написаны изящным почерком, а в правом верхнем углу каждой карточки красовалось изображение трехмачтового судна. – Как думаешь, это и есть «Сибеллен»?
– Возможно. Спроси Мартиниуша, если он соизволит прийти.
– Как ты себе его представляешь?
– Как старого поляка.
Я стрельнула в нее глазами.
– Что? – спросила она как ни в чем не бывало.
Побегав туда-сюда еще несколько минут, Антони наконец пригласил всех занять свои места:
– Прошу к столу, дамы и господа. Мартиниуш скоро к нам присоединится.
– Сплошные условности, – прошептала мама, пробежав глазами карточки с именами. Она должна была сидеть справа от Мартиниуша, место которого находилось во главе стола, я – сбоку от нее, Саймон – напротив нас, а возле него – Тайлер. Рядом со мной, к счастью, оказался Майка.
Прежде чем занять свое место, я заметила в углу комнаты небольшой пьедестал. На вершине его стояла хрустальная скульптура русалки. Через окно на нее падал солнечный луч, отражаясь на стене и шторах всеми цветами радуги. Я подошла поближе, чтобы ее рассмотреть. Русалка выпрыгивала из волны, протянув руки к солнцу. Длинные волосы ее развевались за спиной, груди были обнажены, а лицо светилось от восторга. Изобразить его черты в деталях хрусталь не позволял, но структура костей показалась мне знакомой.
Я взглянула на маму, которая в эту минуту беседовала с Антони, и обвела глазами изгиб ее скул, маленький прямой нос и нежные полные губы. Затем вновь посмотрела на скульптуру и задумалась, все ли морские девы одинаковы и не случалось ли создателю этого изваяния встретить прообраз своей героини. К основанию скульптуры крепилась небольшая медная табличка с надписью на польском языке. Ниже был представлен перевод на английский: «Освобожденная» и указано: 1903 год. Произнести фамилию скульптора я и мечтать не смела, столько в ней было согласных.