Матеуш сообщил мне, что с нами в особняке будут жить нанятые им слуги, как принято у истинных ясновельможных панов (куда нам до шляхетских родов!). Каждому члену семьи он выделил по большой комнате, высказав мнение, что люди благородного происхождения должны жить именно так. Меня же пугают и исполинская кровать, и высокие своды над головой, и слуги (подумайте только!), что по утрам будут помогать нам одеваться. Чтобы не обижать сына, я втайне от него поинтересовалась у моего дорогого супруга, не против ли он, чтобы мы и дальше пребывали вместе. Казалось, Эмун испытал большое облегчение, узнав, что я чувствую то же, что и он.
Матеуш утверждает, что мне больше не придется тратить время на готовку и стирку, и считает, что теперь я смогу посвятить себя другим делам. Но каким? Я представления не имею, чем буду заполнять свои дни, кроме молитвы, ведения этого дневника и воспитания внуков. Единственное, что еще занимает меня, так это зелень и земля. Я едва ли отличу розу от маргаритки, но травы и овощи мне удавались всегда. А к особняку примыкает дивный заросший сад, который наверняка требует тщательного ухода. Матеуш намеревался нанять садовника, но я попросила его не спешить и позволить пока повозиться там мне. По крайней мере, я не разбираюсь лишь в декоративном садоводстве.
Сибеллен ко всей этой суете безразлична, и обустройство нового жилища ей не в радость. Я спросила, хочет ли она поскорее переехать в особняк, а она пожала плечами и сказала, что не видит особой разницы, просто в нем больше комнат, поэтому нам придется целыми днями бегать за мальчишками по всему дому. Мы с невесткой вновь пришли к согласию, что порадовало меня.
Осенью Матеушу предстоит отправиться в длительный рейс – мой сын проведет месяцы на мостике «Сибеллен». Сезон неблагоприятен для плавания за три моря, но выбирать не приходится, ведь заказ поступил от государства. Всякий раз, по мере того как близится час отъезда Матеуша, безмятежность Сибеллен сменяется волнением, а затем и тревогой. Порой я невольно представляю себе их брак как некие весы: в состоянии покоя их чаши находятся в идеальном равновесии.
4 марта 1866 г.
Я не бралась за сей дневник два года и, не будь я так занята с раннего утра и до вечерней молитвы, мучилась бы от стыда за столь пренебрежительное к нему отношение. Но такова жизнь. И пишу я лишь потому, что Матеуш снова в рейсе, а я едва владею собой, надоедая Господу всякий раз, когда сын мой находится в море в такую погоду. Я могу лишь надеяться, что беда обойдет его стороной, ведь море треплет ужасная буря. В такие ночи я порой думаю, как было бы славно, если бы наша семья жила где-нибудь подальше от бездонной холодной пучины и занималась, скажем, выращиванием хмеля.
В нашем прекрасном новом доме, где почти каждая комната отапливается камином или горячей керамической печью, мы как у Христа за пазухой, но как же здесь пусто, когда рядом нет Матеуша! Сибеллен почти невыносима в своей тоске, и мальчики (особенно Эмун-младший) невольно перенимают ее состояние, и черная меланхолия овладевает даже слугами.
В это время года морские путешествия особенно опасны. Давняя история, когда Матеуш, увлекшийся приведением в порядок нашего нового дома, отправил вместо себя в плавание одного славного малого, кажется нам теперь жестокой насмешкой, ведь его снова нет рядом с нами. Я бы с удовольствием обменяла этот роскошный особняк, полный мебели и предметов искусства, привезенных из-за границы, на согласие дорогого Матеуша не покидать нас в такие дни.
Я пишу эти строки в наших с Эмуном апартаментах, а ветки бьются о стены дома среди непроглядной тьмы под шум проливного дождя. Сибеллен сидит в своей гостиной, в камине тихо потрескивает огонь, а мальчики играют на ковре у нее в ногах. Чаще всего она устраивается у окна и смотрит на море, хотя я решительно не понимаю, что можно разглядеть в такую ночь.
Эмун храпит, заснув в кресле перед камином, на груди у него лежит перевернутая книга, а очки съехали на кончик носа. И я никак не могу решить, разбудить ли мне его, чтобы рассказать о странном разговоре, состоявшемся у меня с Сибеллен пару часов назад.
Я пошла проведать невестку, потому что не видела ни ее, ни мальчиков уже несколько часов, а шторм продолжал усиливаться. Я знала, что она будет волноваться за Матеуша, и не ошиблась. Когда я вошла в ее гостиную, Сибеллен сидела в кресле у расположенного в эркере окна, поджав под себя ноги (до чего странная поза – конечно же, благовоспитанных леди, даже таких бедных, как я, учат сидеть совсем не так).
Мои внуки, которым сейчас по три с половиной года, играли с деревянными кубиками вместе со своей нянькой Каролиной (которая появилась у нас совсем недавно и, признаться, вряд ли стоит затрачиваемых на нее средств).
Немного посидев рядом с Сибеллен, я наконец поднялась и решилась спросить ее, чем она так опечалена: Матеуш – опытный моряк и вполне способен справиться с неблагоприятными погодными условиями не хуже других. Невестка ответила, что дело совсем не в этом. Мол, она, конечно, переживает за Матеуша, когда тот отправляется в длительные путешествия, особенно зимой, но гораздо больше тяготит ее то, в каком направлении развивается ее собственная жизнь.
Я была просто потрясена услышанным и с трудом подавила желание отвесить невестке пощечину за столь вопиющую неблагодарность, как вдруг поняла, что она вовсе не жалуется на свое имущественное или семейное положение, а философствует (подумать только!). Тогда я попросила ее объяснить, что она имеет в виду, ведь мне по-прежнему было трудно осознать, как столь прекрасная женщина с двумя чудесными сыновьями и любящим, богатым супругом может чувствовать себя несчастной.
В этот момент невестка посмотрела мне прямо в глаза, и во взоре ее я прочла до того сильную тоску, что у меня перехватило дыхание. Осмелюсь заметить, дорогой читатель, что Сибеллен крайне редко смотрит кому-либо в глаза. Чаще всего взгляд ее скользит по полам и мебели. И до бесед на отвлеченные темы она снисходит крайне редко.
Но два часа назад она сказала мне: «Знаете, мама, а ведь я хотела дочь». Коротко и ясно. И по глазам ее я поняла, что в сердце этой женщины поселилась какая-то пустота, которую по той или иной причине не могли заполнить ее сыновья. Какие же противоречивые чувства нахлынули на меня в эту минуту! С одной стороны, я сильно разозлилась на Сибеллен за то, что та считала, будто рождение этих замечательных мальчиков было чем-то само собой разумеющимся, но с другой – была огорчена из-за того, что тайное желание этой странной женщины не стало явью (впрочем, грусть моя быстро прошла, ведь что мешало Сибеллен завести еще одного ребенка?).
Тогда я спросила невестку, почему бы той не попытаться еще раз, но глаза ее уже оторвались от моих и снова смотрели в море. «Вы не понимаете, – уронила Сибеллен, будто обращалась не ко мне, а к самой себе. – Мне придется очень надолго уехать, чтобы у меня снова появился шанс родить ребенка».
«Как ни жаль, но я действительно тебя не понимаю, – ответила я. – О чем ты?» Видимо, мне не стоило задавать этот вопрос, потому что Сибеллен встала и отошла к мальчикам. Больше она не проронила ни слова. Я не знаю, раскрыла бы она мне свое сердце, будь я с ней чуть мягче, или нет, но слова ее показались мне до того бессмысленными, что я потеряла терпение, а с ним и надежду выстроить с моей невесткой более теплые отношения.
Господь не одарил меня дочерью, и бо́льшую часть жизни я прожила среди мужчин, в результате чего, вероятно, утратила всякую способность понимать представительниц своего пола, их противоречивые желания и чувства. Но думаю, дело не в этом. Просто моя невестка весьма необычного происхождения и принадлежит к загадочному народу, о странных обычаях которого я никогда не слышала.
Сколько раз я спрашивала себя, почему выбор моего сына пал именно на эту женщину! Почему он не предпочел ей одну из симпатичных паненок, с любой из которых так славно было бы, остепенившись, завести семью?
Я ложусь спать с тяжелым сердцем, уповая лишь на то, что утро вечера мудренее.
12 апреля 1864 г.
Матеуш приехал домой две недели назад, а сегодня сообщил нам, что снова покидает нас в июле. Сибеллен встала из-за стола и, не проронив ни слова, удалилась в их апартаменты. Слишком тяжело у меня на сердце, чтобы написать что-то еще, дорогой читатель, но я чувствовала, что должна непременно сообщить вам об этом хотя бы кратко, чтобы не забыть потом. Единственным моим утешением стали наши сады, в которых я всегда обретаю радость и покой. Туда я сейчас и направлюсь, прихватив свежую партию луковиц из Утрехта.
4 октября 1866 г.
Позавчера моим прелестным внукам исполнилось по четыре года. Отсутствие Матеуша ощущалось особенно остро. Мы устроили простой праздник со сладкими угощениями и играми, пригласив нескольких местных детей и их матерей. Вынуждена признать, что многие жители нашей деревни воспользовались этим событием лишь для того, чтобы воочию увидеть поместье Новаков, ведь, насколько мне известно, некоторые из них не раз отпускали колкости в адрес нашей семьи, с тех пор как мы разбогатели. Но я решила, что буду великодушна и не стану тратить чернила на доброхотов. Другим же, тем, кто с самого начала оказывали поддержку Матеушу и его предприятию, а сейчас искренне радуются его успехам и поздравляют мальчиков от всей души, я искренне благодарна.
Мой сын пропустил день рождения детей, он все еще в море. Как мы радуемся, когда он с нами! Только происходит это так редко, что мальчики уже привыкли скучать по отцу и знают, что вдали от дома он проводит больше времени, чем в его стенах. Как ни грустно, такова реальность. Видимо, за бурный рост предприятия и финансовые успехи всегда приходится платить.
Внуки мои растут каждый по-своему, и различия между ними усиливаются день ото дня. Эмун-младший становится все больше похожим на мать, тогда как Михал – на отца. Они оба – чудесные мальчишки, но когда я хожу с ними по деревне, нам постоянно говорят, мол, трудно поверить, что они братья, ведь они такие разные. Боюсь, я вынуждена согласиться с назойливыми комментаторами и, если бы сама не присутствовала при их рождении, вряд ли поверила бы в и