Мы сидели в молчаливом единении, слушая, как потрескивает костер и стрекочут сверчки. В такие минуты дружба имела для меня особое значение. Ни одна из нас не нуждалась сейчас в словах.
Первой тишину нарушила Сэксони:
– Давайте устроим ночевку, когда все вернутся.
Мы согласились. Как ни странно, в какой-то степени Сэксони – это клей, который скрепляет всех нас вместе. Если мы давно не собирались вчетвером, первой инициативу проявляет именно она. Мы с Джорджи всегда остаемся на связи, а вот встречаться всей дружной четверкой нам, увы, удается далеко не всегда. Так или иначе, в большинстве случаев это происходит благодаря Сэксони.
Из нас четверых она единственная, чью семейную жизнь можно назвать нормальной. Ее родители счастливы в браке, а еще у нее есть два брата, в которых она души не чает. Единственную дочь дома беспрестанно балуют. Сэксони – моя самая веселая, упрямая и уверенная в себе подруга, она обожает флиртовать, как никто другой, и к тому же чрезвычайно популярна в школе. По этой причине к ней просто нельзя относиться равнодушно: ее либо любят, либо ненавидят.
В этом году я впервые проведу лето вдали от подруг. Прощаться с ними было грустно, но будущее манило меня. Я чувствовала, что мне наконец представилась возможность познать себя, не думая, что скажут девчонки. Не исключено, что мое восприятие себя сформировалось под влиянием нашей маленькой компании.
Сидя у костра, когда наши последние минуты неумолимо подходили к концу, я спрашивала себя, чувствует ли каждая из них то же, что и я.
Глава 5
Мне было всего три года, когда я впервые увидела маму в обличье русалки. В тот жаркий летний вечер она привела меня на пляж, окутанный покровом темноты. Словно зачарованная, я смотрела, как ее бледные ноги замерцали в лунном свете, а потом вдруг слились воедино, превратившись в переливающийся разными цветами хвост. В том возрасте мне казалось, что в жабрах и плавниках нет ничего необычного – для меня они были столь же прекрасными чертами маминой внешности, как ее ярко-голубые глаза и черные как смоль волосы. Наши ночные прогулки я просто обожала. Мама всегда поражала меня своими акробатическими способностями, – по крайней мере, насколько я могла разглядеть ее водные пируэты в кромешной тьме. Кстати сказать, во мраке наблюдать за русалкой ох как непросто. Обычно мама резко исчезала из виду, а я пристально вглядывалась в рябь на воде, силясь угадать, где именно она вынырнет. Она выпрыгивала из волн столь же внезапно, как и ныряла, после чего быстро-быстро кружилась в воздухе и с криком: «Кто я?!» вновь уходила в глубину, почти не поднимая брызг. Потом вдруг появлялась прямо рядом со мной, а я ахала, завороженная этим зрелищем.
– Вертящийся дельфин, – только и могла вымолвить я, задыхаясь от волнения.
– Молодец! – хвалила она и целовала меня в щеку.
– Мама, покажи кита! – я хлопала ее по щекам пухлыми ладошками.
И она вновь исчезала, а я, затаив дыхание, вглядывалась в воду. Двигалась она так медленно, что над водой приподнималось лишь ее бедро: точь-в-точь как спина кита, которая порой возникает над самой поверхностью воды и тотчас погружается обратно.
– А теперь – угря! – кричала я. Тогда она скользила так близко к поверхности, чтобы я могла разглядеть ее длинное мускулистое тело. Благодаря гибкому стану плыла она грациозно, извиваясь буквой S, точно змея, и достигала в своих движениях абсолютной точности, неподвластной обычному человеку.
Я не раз с наслаждением гладила ее чешуйчатый хвост, любуясь мерцанием изумрудных оттенков в лунном свете. На ощупь он был гладким и твердым, если провести рукой в одну сторону, а если в другую – грубым и жестким. Иногда мама приподнимала чешуйки и резко их отпускала, и тогда по всей длине ее хвоста словно пробегала волна, в которой причудливо отражался лунный свет. Кожа ее была бледной и гладкой, как фарфор, а стоило ей превратиться в русалку – переливалась жемчугом. Когда мама ныряла, длинные черные волосы кружились спиралью в такт ее движениям, а когда выныривала – обматывались вокруг ее стройного тела, словно лента вокруг майского дерева. Словом, она была само очарование. Неудивительно, что в детстве я стремилась проводить с ней все свободное время.
– Это должно быть нашим маленьким секретом, – не раз говорила она, а я с серьезным видом кивала в ответ. – Никому о нем не рассказывай.
– Даже папе?
– Папе тоже нельзя о нем знать, – отвечала она, словно гипнотизируя меня своим музыкальным голосом.
– Почему? – Папа ведь любил ее так же сильно, как и я, а значит, казалось мне, вполне заслуживал того, чтобы увидеть маму во всей красе.
– Люди не верят в русалок, милая моя, – объясняла она. – Если моя тайна раскроется, я буду в опасности, и вы с папой тоже. Чем меньше людей о чем-то знают, тем проще сохранить это в секрете. Понимаешь? – Скрипичные нотки, звучавшие порой в ее голосе, всегда меня успокаивали. Я кивала и смотрела на маму полными обожания глазами.
Она не раз просила меня лечь на мелководье и сосредоточиться, чтобы понять, почувствую ли я волю к трансформации, оказавшись в океане. Увы, как бы я ни старалась, ничего у меня не выходило. Я лежала в воде, закрыв глаза и представляя, что мои ноги сливаются в единое целое, а кожа покрывается чешуей. Но тело мое никак не хотело преображаться.
В общем, росла я как самый обычный ребенок – если, конечно, обычные дети плачут каждую ночь из-за того, что они не русалки. В тот период моей жизни отец был совершенно обескуражен, не зная, как мне помочь. Бедняга.
Незадолго до того, как мне исполнилось шесть, я вдруг заметила, что в маме произошла перемена. Она словно отдалилась от нас с папой. В то время я не понимала, что она борется с мощным природным инстинктом, призывавшим ее вернуться в океан. Осознав это теперь, я искренне удивляюсь, почему она тогда не сбежала. Должно быть, мама всегда обладала чертовски сильной волей, которая и не позволила ей бросить семью. Помню, как она могла часами напролет размышлять о чем-то своем, а потом стала все чаще и чаще уходить из дома, не говоря нам с папой, куда пошла. Вскоре они начали из-за этого ссориться. Отец никак не мог понять, в чем проблема, а потому был не в силах ей помочь. А вот я догадывалась, что все это как-то связано с нашим маленьким секретом, но, как и папа, не знала, что делать.
Когда родители Джорджейны развелись и ее отец исчез, меня стала преследовать страшная мысль: если Брент просто встал и ушел, бросив семью на произвол судьбы, что мешало моей маме поступить так же? Но всякий раз, когда я спрашивала ее, не думает ли она нас покинуть, мама целовала меня в макушку и говорила: «Конечно, нет, малышка. Я люблю тебя».
Но я знала, что мысли о побеге были ей не чужды. Жизнь на суше перестала приносить маме радость. Воображение рисовало мне страшный контраст: вот она в воде, счастливая и свободная, а вот на суше, совершенно несчастная, со мной и папой. То, как резко эти картины отличались друг от друга, приводило меня в ужас. Меня стали преследовать ночные кошмары: мне снилось, что я просыпаюсь, бегу в комнату родителей и вижу, что мама ушла, а папа умер от разбитого сердца. Затем я просыпалась по-настоящему и, лежа в холодном поту, с облегчением понимала, что это был всего лишь дурной сон. Увы, страх мой возвращался снова и снова, словно кто-то запретил ему меня покидать.
Каждую ночь я дожидалась, пока родители лягут спать, после чего вставала и украдкой заглядывала в их комнату, чтобы убедиться, что оба на месте. Если я видела в постели только папу, это означало, что мама ушла поплавать. Тогда я возвращалась к себе, чувствуя, как сильно стучит мое сердце, а во рту пересохло.
Войдя в комнату, я садилась на пол и терпеливо ждала. Услышав, как открылась и закрылась входная дверь – так тихо, что мне приходилось напрягать слух, – я принималась искать маму взглядом сквозь дверной проем и, наконец убедившись, что она дома, ложилась спать.
Я никогда не была уверена, что мама вернется, и очень боялась, что однажды утром мы проснемся, а она покинула нас навсегда. Но в тот самый момент, когда я почти убедила себя в том, что этого не миновать, неожиданно умер папа – и все изменилось.
Мы и не подозревали, что у него были проблемы с сердцем. Он казался таким молодым и сильным: каждую зиму играл в хоккей в пивной лиге[14] и после очередного матча всегда приходил домой в веселом расположении духа. Я всеми силами старалась не заснуть, зная, что он обязательно вернется до полуночи и зайдет в мою комнату, чтобы поцеловать меня перед сном. Щеки у него были холодными, а в дыхании чувствовался сладковатый запах пива. Порой я обнимала его за шею и притягивала к себе, а он смеялся и ласково терся о мое лицо колючей щетиной.
Во время одного из матчей папе вдруг стало плохо. Доктор пояснил, что, скорее всего, он не успел почувствовать боль – скончался еще до того, как упал на лед. Каких-то несколько секунд – и его не стало. Мы с мамой долго горевали о нем. Нелегко было нам обеим, а маме особенно: потеряв любимого человека, она поняла, что теперь ей придется воспитывать меня в одиночку. Не могла же она бросить родную дочь, пусть та и не стала русалкой. Пережить утрату, утопив воспоминания в океане, ей было не суждено. В тот момент перед ней стоял выбор: пройти это испытание вместе со мной или навсегда покинуть свою малышку. И она осталась. Наверное, я никогда не узнаю, как ей удалось перетерпеть невыносимую боль от столь тяжелой утраты, продолжая изо всех сил бороться с зовом океана. Однажды, годы спустя, она в шутку назвала себя единственной русалкой на свете, которая не только познала все «пять стадий горя»[15], но и преодолела каждую из них.
Страховой выплаты, которую мы получили после смерти отца, хватило ненадолго, и вскоре маме пришлось устроиться на работу. До того как я родилась, она работала официанткой в местном ресторане под названием «Морской волк». Увы, платили там слишком мало, чтобы содержать ребенка. Так чем же русалке заработать на жизнь? Мама и в школе-то толком не училась: когда ей было одиннадцать, ее мама умерла от рака, и она тотчас отправилась в океан. Видимо, даже морские девы подвержены этому страшному заболеванию. В общем, в то время, когда большинство женщин, как правило, получают образование, моя мама плавала и играла в волнах. Но она справилась. Лучшим свидетельством ее талантов стало то, что она построила карьеру профессионального дайвера с самого нуля, работая среди обычных людей. Неслучайно ведь говорят, что истина порой на поверхности. Когда я думаю о маминой профессии, слова эти звучат удивительно иронично.