С первых дней войны Сталин предпочитал работать и жить не в Кремле, а на «Ближней даче». Здесь, вдали от мирской суеты и людских страстей, где не так был слышен вой сирен воздушной тревоги и разрывы авиабомб, он мог сосредоточиться над изучением докладов об обстановке на фронте, поступающих из Генерального штаба и НКВД.
Очередной день Сталина мало чем отличался от предыдущего. После завтрака он совершил небольшую прогулку по саду, возвратился в кабинет, обратился к шифровке Селивановского и задержал внимание на втором ее абзаце.
«…своими приказами и распоряжениями В. Гордов вносит сумятицу в управление войсками и дезорганизует их оборону, как результат, возникла угроза прорыва противника к Сталинграду <…>»
«Сталинград?!.. Сталинград?!.. Устоит ли?.. Или… — об этом Вождь не хотел даже думать. При одной только мысли, что под Сталинградом могло произойти непоправимое, сердце бухнуло и провалилось куда-то вниз, через мгновение в груди поднялась волна гнева. — Мерзавец Геббельс уже трубит на весь мир о победе. Черта с два у вас выйдет! Москва вам оказалась не по зубам! А под Сталинградом вы их обломаете!..
Под Москвой был Жуков. Под Сталинградом — Гордов. …Гордов? Ты докладываешь, что удержишь фронт. Так ли это на самом деле?» — сомнения охватили Сталина.
Их усиливала шифровка Селивановского.
«Так кто из вас врет? Кто? — задавался вопросом Сталин. — Селивановский?.. Почему ты не доложил как положено Абакумову?.. Почему не доложил Лаврентию?.. Почему обратился ко мне?.. Почему?.. Сдали нервы, и ты запаниковал?»
Сталин снова обратился к справке-характеристике на Селивановского, подготовленной заведующим Особым сектором ЦК ВКП(б) Поскребышевым. Девятнадцать лет его службы в органах госбезопасности говорили сами за себя. Но не это привлекло внимание Сталина.
«…Три месяца назад ты, Селивановский, оказался одним из немногих, кто предупреждал об опасности нашего наступления на Харьков. Тебя не услышали. Может, и на этот раз ты прав? Значит…» — размышлял Сталин.
Ход его мыслей нарушил гул автомобилей. Он бросил взгляд за окно. На стоянку заехали два автомобиля, из них вышли трое: Берия, Саркисов и Селивановский. Встретил их начальник личной охраны Сталина Николай Власик. Поздоровавшись, задержал взгляд на Селивановском; история с его шифровкой наделала немало шума, и он не удержался от того, чтобы пожать ему руку. Берия нахмурился, ничего не сказал, первым вошел в холл, осмотрел себя в зеркале и остался доволен. Селивановскому было не до того, он нервно переступал с ноги на ногу. Власик ободряющим взглядом поддержал его, открыл дверь кабинета и пригласил:
— Проходите, товарищи, товарищ Сталин ждет вас.
Первым в кабинет уверенной походкой вошел Берия, за ним последовал Селивановский и остановился у порога. Он не слышал, как за его спиной захлопнулась дверь, он видел только Его, ставшего для миллионов советских граждан земным Богом.
Сталин стоял у окна, на шум шагов обернулся, прошелся взглядом по Берии, задержал на отчаянно дерзком особисте и затем поздоровался:
— Здравствуй, товарищ Селивановский.
— Здравствуете, товарищ Сталин, — внезапно севшим голосом произнес Селивановский.
— Вы сегодня прибыли в Москву?
— Три часа назад, товарищ Сталин.
— Из Сталинграда?
— Так точно, товарищ Сталин.
— Как там обстановка?
— Сложная… и, собравшись с духом, Селивановский заявил: — Очень тяжелая, товарищ Сталин.
— Говорите «очень тяжелая», — повторил Сталин и ушел в себя.
Он оказался перед сложным выбором, поверить оценкам Селивановского, далекого от военной стратегии, или командующему Сталинградским фронтом генерал-лейтенанту Гордову, назначенному им лично на эту должность всего несколько дней назад. В последнем своем докладе тот клятвенно заверял, что не допустит прорыва немцев и удержит фронт.
Опытнейший политик, Сталин хорошо знал, что правду всегда сопровождает цветастый эскорт лжи. В его памяти всплыли трагические события недавнего прошлого. Весной сорок первого Гитлеру удалось обвести его вокруг пальца.
14 мая 1941 года специальный курьер из Берлина доставил в Кремль личное, строго конфиденциальное послание Гитлера. Оно служило искусной дымовой завесой, прикрывавшей план «Барбаросса» — нападения на СССР, и ввело в заблуждение Сталина. Фюрер хорошо знал, на какой струне души советского Вождя надо сыграть — подозрительности, и не просчитался.
В памяти Сталина были еще свежи воспоминания о «военно-фашистском заговоре в Красной армии», «разоблаченном» органами НКВД в 1937–1938 годах. Поэтому он с пониманием отнесся к «опасениям и тревогам» Гитлера. В своем послании тот «доверительно» делился:
«…я пишу это письмо в момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно достичь долговременного мира в Европе — не только для нас, но и для будущих поколений без окончательного крушения Англии и разрушения ее как государства <…>
Вы наверняка знаете, что один из моих заместителей, герр Гесс, в припадке безумия вылетел в Лондон, чтобы пробудить в англичанах чувство единства. По моей информации, подобные настроения разделяют несколько генералов моей армии <…>
В этой ситуации невозможно исключить случайные эпизоды военных столкновений <…>
Я хочу быть с Вами абсолютно честным. Я боюсь, что некоторые из моих генералов могут сознательно начать конфликт, чтобы спасти Англию от ее грядущей судьбы и разрушить мои планы <…>
Я прошу о сдержанности, не отвечать на провокации и связываться со мной немедленно по известным Вам каналам. Только таким образом мы можем достичь общих целей, которые, как я полагаю, согласованы.
Ожидаю встречи в июле. Искренне Ваш,
Адольф Гитлер»
Грандиозная мистификация, связанная с «нападением» вермахта на Великобританию, обернулась для него — Сталина и СССР катастрофой. Ранним утром двадцать второго июня гитлеровская авиация подвергла бомбардировке Минск, Киев, Севастополь и десятки других советских городов, танки выпускника Рязанского военного училища генерала Гудериана прорвали оборону Красной армии и принялись «утюжить» пшеничные и ржаные поля Полесья и Западной Украины. В эти самые часы эшелоны с отборным кубанским зерном, донецким углем и уральской сталью на всех порах мчались в Германию.
Спустя год, весной сорок второго, Гитлер повторил свой коварный трюк. На этот раз командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге разработал «убойную дезу» — директиву генштаба вермахта «Кремль». Через несколько дней, чтобы в Москве отпали последние сомнения в плане захвата советской столицы, он «издал» приказ о летнем наступлении. Приказ оказался в руках советской военной контрразведки, захватившей в плен курьера с «планом» и летчика, совершившего вынужденную посадку в расположении частей Красной армии. И он, Сталин, снова поверил в блеф Гитлера. Вместе с ним поверили Жуков с Малиновским. Они не приняли в расчет данные «кембриджской пятерки» разведчиков, сообщавших о предстоящем наступлении вермахта на юге — на Сталинград и на Северный Кавказ.
«…На этот раз под Сталинградом твои фокусы, Гитлер, не пройдут. Теперь кто кого! Хватит ли у нас сил? Хватит ли нам умения? Способен ли Гордов отстоять Сталинград?» — снова и снова задавал себе эти вопросы Сталин и искал ответы.
На чаше весов войны лежали шифровка Селивановского и доклад Гордова. Сталин обратил взгляд на Селивановского, тот подобрался, одернул гимнастерку, но глаз не отвел в сторону, в них не было страха.
«Смелый… Но смелость мало что стоит, когда тебя хотят оставить в дураках, — размышлял Сталин. — Компетентность — вот что главное! Насколько точна твоя оценка обстановки на Сталинградском фронте?..
Под Харьковом ты не ошибся», — Сталин снова обратил взгляд на Селивановского.
Тот ловил каждое изменение в мимике Вождя и пытался понять, что его ждет. Сталин выглядел спокойным, в движениях не было суетливости и нервозности. Здесь, в тиши кабинета «Ближней дачи», за тысячи километров от Сталинграда ничто не напоминало о войне. В углу стрелки напольных часов с еле слышным шорохом неторопливо отсчитывали секунды и минуты. За настежь распахнутым окном беззаботно на разные голоса пели птицы. Из глубины сада доносились голоса и смех садовника и рабочих. Все выглядело настолько буднично и мирно, что Селивановскому уже казалось, все то, что сейчас происходило под Сталинградом, было игрой его воображения. Сталин сделал шаг вперед и, заглядывая в глаза Селивановскому, спросил:
— Это вы направляли на имя Верховного Главнокомандующего шифровку об обстановке на Сталинградском фронте? — Так точно, товарищ Сталин, — подтвердил Селивановский.
— Вы отвечаете за свои слова, товарищ Селивановский?
— Так точно, товарищ Сталин.
— У нас хватит сил отстоять Сталинград?
— Да, товарищ Сталин.
— Что для этого необходимо?
— В первую очередь повысить уровень боевого управления и координации между армиями фронта.
— Ваша позиция по Гордову понятна. Что еще надо сделать?
— Усилить поддержку наших войск с воздуха, чтобы сбить темп наступления ударных танковых групп немцев. В условиях степи и растянутых коммуникаций это существенно затруднит их движение.
— Это в воздухе. А на земле?
— Необходимо сформировать подвижные команды из числа обстрелянных красноармейцев и командиров, обеспечить их противотанковым оружием и оперативно перебрасывать на наиболее опасные участки. Что позволит нам…
— Достаточно, товарищ Селивановский! — остановил его Сталин и после раздумий обратился к Берии: — Лаврентий Павлович, товарищ Селивановский во второй раз обращает внимание на серьезные просчеты в деятельности нашего высшего командования. И это правильно! Так должен поступать настоящий коммунист. Его не должны смущать ни высокие звания, ни прошлые заслуги.
— Иосиф Виссарионович, это позиция Наркомата внутренних дел.
— Правильная позиция! НКВД обязан вскрывать все, что мешает нашей победе над врагом! — заявил Сталин и потребовал: — Впредь, товарищ Селивановский, обо всех серьезных недостатках в организации боевой деятельности войск Сталинградского фронта докладывать не только своему непосредственным руководителям товарищам Абакумову, Берии, а и начальнику Генерального