— Отлично! Молодец! — пророкотало в трубке.
— Капитан, ты чо несешь? Какой еще тепленький? Я сам пришел! — возмутился задержанный и подался к телефону. — Стоять! Стоять! — сорвался на крик комендант и выхватил пистолет из кобуры.
— Не дури! Перестань трясти пушкой!
— Чо?
— Дай я поговорю! — потребовал задержанный.
— Я тебе щас поговорю! Ты у меня щас соловьем запоешь! — потрясал пистолетом комендант.
— Какой на хрен соловей! Георгич, ты чо несешь?! Уже с утра водкой заправился? — наливался гневом голос в трубке.
— Та это не тебе, Петрович! Он, гад, тут права качает. Я его сейчас…
— Отставить! Немедленно и живого доставить его ко мне! — перебил Петрович.
Комендант, поиграв желваками на скулах, распахнул окно и окликнул:
— Эй, дежурный! Бегом ко мне!
Прошла секунда, другая, из коридора донесся топот ног, дверь распахнулась, в комнату влетел сержант, стрельнул взглядом по задержанному и остановил на коменданте. Тот опустил пистолет в кобуру, поправил прядь волос, кивнул на задержанного и распорядился:
— Козлов, пойдешь со мной, отведем этого фрукта в Смерш. Держи его на мушке! Если чо, стреляем на поражение? Все ясно?
— Так точно, товарищ капитан! Есть! — принял к исполнению сержант, вскинул автомат и гаркнул: — Топай вперед, фрукт!
Задержанный нагнул голову, чтобы не удариться о косяк, и вышел во двор. Комендант и дежурный по комендатуре повели его к сотруднику военной контрразведки, прошли через всю деревню, в конце улицы свернули к неприметному дому, затерявшемуся в глубине сада. У калитки дорогу им преградил часовой. Капитан назвал пароль, тот отступил в сторону, они поднялись на крыльцо. Часовой и Козлов остались караулить у двери, комендант вместе с задержанным прошли в дом. Обстановка в нем мало чем отличалась от той, что была у армейских офицеров, ее составляли деревянный топчан, шкаф, колченогий стол и несколько табуреток. На шум шагов из соседней комнаты выглянул лейтенант и, поздоровавшись, скрылся за ширмой. Минуло мгновение, другое, заправляя на ходу гимнастерку, лейтенант возвратился в комнату, стрельнул цепким взглядом по задержанному, задержал на коменданте и предложил:
— Садись, Георгич!
— Спасибо, Петрович, сесть я всегда успею, за вами не заржавеет, лучше присяду, — буркнул капитан, занял свободный табурет и положил на стол удостоверение задержанного.
Лейтенант внимательно осмотрел документ, перевел взгляд на задержанного и, хмыкнув, заметил:
— Ну наконец у вас в абвере научились клепать хорошую «липу», так сразу и не заметишь.
— Не у нас, а у них, там тоже не дураки работают! — сохранял невозмутимый вид задержанный.
Лейтенант нахмурился и отрезал:
— Хватит тут умничать! Говори, что у тебя за дело к офицеру контрразведки?
— Важное, товарищ лейтенант. Дай нож!
— Чег-о?! Какой еще нож?! — опешил лейтенант.
— Теперь ты видишь, Петрович, он же… — у коменданта больше не нашлось слов.
— Да вы не бойтесь, ребята, резать вас не стану, — с улыбкой произнес задержанный.
— Слушай, не знаю, кто ты такой, но давай не борзей! — осадил его лейтенант и, помявшись, все-таки достал кухонный нож из шкафа и положил на стол.
Все это время комендант не спускал глаз с задержанного и, когда нож оказался в его руках, расстегнул кобуру. В наступившей звенящей тишине было слышно, как за печкой потрескивал сверчок, а за окном шелестела листва. Порыв ветра, налетевший с реки, ворвался в комнату через распахнутую форточку, нырнул в поддувало и утробным воем отозвался в печной трубе. Лейтенант с возрастающим интересом наблюдал за действиями задержанного. Тот снял плащ, ножом вспорол подкладку и затем встряхнул.
На стол с тихим шелестом посыпались фотографии в форме бойцов и младших командиров Красной армии, бланки служебных документов с печатями и штампами, на них бросались в глаза лиловые и фиолетовые свастики с хищными орлами. За одно мгновение на лице контрразведчика сменилась целая гамма чувств, его изумленный взгляд метался между задержанным и документами. Такого за время службы лейтенанту Ивонину не приходилось еще видеть. Опытный профессионал, он понял все без слов, перед ним лежала бесценная картотека из фотографий и анкет нескольких десятков вражеских агентов. Это была неслыханная удача, выпавшая на долю «окопного» фронтового контрразведчика.
Последняя фотография, как поздний осенний листок, легла на горку документов. Ивонин склонился над фашистским архивом, покачивал головой, а с его губ срывалось:
— Вот это да! Вот это да!
Подняв голову, он восхищенным взглядом посмотрел на разведчика и, не стесняясь своего порыва, крепко обнял. Комендант с открытым ртом наблюдал за неожиданной развязкой. Офицер Смерша и тот, кого он несколько минут назад готов был расстрелять, тискали друг друга в объятиях.
В первые мгновения разведчик не мог произнести ни слова. Крепкие объятия офицера контрразведки и изумленные глаза коменданта не были чудесным сном, он действительно вернулся домой! Домой!
Почти два года постоянного риска и смертельной игры с фашистами остались позади. Теперь ему не требовалось таиться, выверять каждое сказанное слово и взвешивать каждый свой шаг. Безвозвратно канули в прошлое коварные проверки обер-лейтенанта Райхдихта, патологическая подозрительность Самутина и изматывающее душу состояние двойной жизни, когда он сам не мог понять, где кончается советский разведчик Петр Прядко, а где начинается кадровый сотрудник абвера Петренко. Он был среди своих. Своих!
Петр счастливыми глазами смотрел на лейтенанта, и в этот миг ему казалось, что ближе и роднее человека нет. Ивонин разжал объятия, эмоции ушли, и в нем заговорил контрразведчик.
— Извини, друг, как тебя звать? Чье задание выполнял? Назови пароль? В общем… — спохватившись, Ивонин посмотрел на коменданта.
Тот развел руками и смущенно произнес:
— Я что, не понимаю, Петрович? Не первый год на фронте. Ну я пошел, пошел, — комендант попятился к двери.
Его шаги стихли, в комнате воцарилась тишина. Петр порывистым движением расправил китель, строго посмотрел на Ивонина; тот невольно подтянулся и доложил:
— Лейтенант Прядко, оперативный псевдоним «Гальченко», после выполнения задания Особого отдела НКВД 6-й армии в абвергруппе 102 прибыл!
— Старший оперуполномоченный отдела контрразведки Смерш лейтенант Ивонин доклад разведчика «Гальченко» принял! — так же торжественно и строго ответил контрразведчик, широко улыбнулся и, пододвинув табурет, предложил:
— Садись дорогой, извини, что так встретил, сам понимаешь, от всего этого голова кругом идет, даже забыл спросить, как тебя зовут?
— Петр, — представился Прядко.
— А меня Анатолий! Присаживайся, я сейчас, один момент, — засуетился Ивонин, сгреб в полевую сумку фотографии, документы фашистских агентов и исчез в соседней комнате.
Спустя минуту он возвратился, в его руках громоздились банки с тушенкой, чайник, две кружки и армейская фляжка. Штык-ножом Ивонин вскрыл консервы, достал с полки буханку черного хлеба и покромсал на куски. Петр с тихой радостью наблюдал за его быстрыми, сноровистыми движениями и находился на вершине блаженства. Анатолий поднял голову, заговорщицки подмигнул, потянулся к фляжке, разлил спирт по кружкам и предложил тост.
— За возвращение.
— Домой! — счастливым эхом прозвучал ответ Петра. Кружки звонко звякнули, они выпили до дна. У Петра перехватило дыхание, из глаз крупными горошинами покатились слезы. Ивонин зачерпнул кружкой воду из ведра и подал. Петр, поперхнувшись, выпил, а когда спазмы прошли, навалился на тушенку с ржаным хлебом. В этот момент ему казалось, что ничего вкуснее в своей жизни он еще не ел, это не были эрзац-хлеб и постная говядина, которыми его пичкали в абвергруппе 102. Петр не заметил, как умял весь запас, выставленный Ивониным на стол, и смущенно посмотрел на него. Анатолий улыбнулся, плеснул из чайника кипятку в кружку и опустил в нее отливающие синевой кусочки сахара. Петр с наслаждением мелкими глотками пил обжигающий губы и пахнущий запахом черной смородины чай. Ивонин, согрев его теплым взглядом, извлек из верхнего ящика стола стопку бумаг, карандаш и предложил:
— Петр, ты тут пока без меня похозяйничай, а я смотаюсь в штаб полка. Сам понимаешь, надо доложить начальству.
— Конечно, конечно, — согласился Прядко.
— Заодно у тыловиков харчишкам разживусть. У фрицев, похоже, тебя не баловали.
— Дома и хрен сладок, — с улыбкой произнес Прядко.
— В общем, не стесняйся. И еще, если найдешь время, то набросай рапорт про то, как у фрицев воевал.
— Хорошо, постараюсь, — заверил Петр, опустил кружку на стол и потянулся к тетради.
— Да ты пей, пей! Напишешь потом! — остановил его Ивонин и, прихватив полевую сумку с документами на гитлеровских агентов, выскочил во двор.
Оставшись один, Петр допил чай, поднялся из-за стола, прошелся по комнате. Напряжение спало, голова перестала кружиться, он взял карандаш и принялся за составление рапорта. Сотни имен, фамилий кличек кадровых сотрудников и агентов абвера легко ложились на бумагу. Их, как молитву, он повторял будь то в Краснодаре, Абинске, Крымске, Евпатории и Вороновицах. Закончился девятый лист, перед глазами Петра начали расплываться строчки, мысли путались и терялись. Свинцовая усталость и кружка выпитого спирта, в конце концов, сморили его. Обволакивающая, словно ватная пелена, слабость разлилась по телу, стены, потолок закачались и поплыли, голова пошла кругом. С трудом сохраняя равновесие, он на непослушных ногах добрался до топчана и без сил рухнул, в меркнущем сознании настоящее переплеталось с прошлым и завертелось в стремительном калейдоскопе.
Цепкая память разведчика возвратила его в май 1942 года. Как наяву перед ним возникла искромсанная гусеницами танков земля, кровавое месиво из тел, щепок и земли. Спотыкаясь и падая, Петр бродил среди развалин расположения Особого отдела Юго-Западного фронта, но так и не обнаружил среди убитых ни Рязанцева, ни Силивановского. На его голос не откликнулось ни одно живое существо. Смерть безраздельно властвовала над полем боя. Отчаяние охватило Петра, по щекам катились слезы, он их не замечал и, как молитву, твердил приказ Селивановского: