Тем более такое не могли представить сугубо гражданские лица. У подавляющего большинства из них не возникало сомнений, что в течение нескольких недель «…несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед» Красная армия остановит, а затем наголову разобьет вероломного агрессора. Они все еще продолжали жить представлениями о мирной жизни и строить планы на будущее.
В Крыму в самом разгаре был курортный сезон. Ежедневно на симферопольский железнодорожный вокзал пребывали сотни поездов со счастливыми отпускниками. Жизнерадостная людская река выплескивалась на привокзальную площадь и растекалась по автобусам. Бесконечные вереницы ЗИС-11, ЗИС-16 и дедушек советского автопрома АМОФ15 тянулись к Крымскому побережью, пенившемуся жемчужной нитью у подножия живописных гор. Ласковая черноморская волна, шурша галькой, о чем-то перешептывалась с берегом. Сотни катеров и весельных лодок морщили зеркальную морскую гладь. В пионерских лагерях, домах отдыха и санаториях негде было упасть яблоку. С наступлением вечера на танцплощадках по-прежнему гремела музыка, а празднично одетая публика самозабвенно отдавалась фокстроту и новому модному танцу — тустепу. В летних кинотеатрах, где шел знаменитый фильм «Трактористы», все еще звучали шутки и задорный смех зрителей.
Герои фильма, неунывающие, веселые парни — трактористы, пересев на танки, играючи громили японских самураев, а в перерывах между боями развлекали песнями местных девчат. Их мелодии и слова, полные жизни и оптимизма, не могли оставить равнодушными зрителей. Они дружно подпевали киношным героям.
«…Мчались танки, ветер подымая,
Наступала грозная броня.
И летели наземь самураи
Под напором стали и огня…»
Ни у кого из них не возникало сомнений в том, что в ближайшее время Красная армия под руководством великого и мудрого товарища Сталина так же легко, как и самураев, разобьет наголову орду фашистов. Эту иллюзию мирной жизни несколько портили серые туши аэростатов, нависавшие над военно-морскими базами в Севастополе и Балаклее.
Такими же ощущениями жили Антонина Хрипливая — пионервожатая 1-го отряда и ее ребята из летнего лагеря, располагавшегося в одном из самых живописных мест в поселке Кокозы вблизи Алушты. Несмотря на то что уже заканчивалась вторая неделя войны, в распорядке дня лагеря ничего не менялось. Разве что в последнее время для ребят самой увлекательной игрой стал поиск «немецких шпионов и террористов». Поэтому сообщение директора лагеря о высадке немецкого парашютного десанта в окрестном лесу не вызвало страха ни у вожатых, ни у ребят. Они рвались отправиться на их поиски, но приближалась ночь, и им пришлось ждать наступления рассвета. Многие не могли уснуть, буйная детская фантазия рисовала в воображении героические сцены предстоящего подвига, и никто не отдавал себе отчета в том, что детские игры закончились.
Об этом наивном представлении о войне позже так вспоминала Антонина Григорьевна:
«…началась война. Радио у нас не было. Мама пошла на базар и примчалась, ничего не купив, с сообщением, что началась война. Бомбили Севастополь, а это 140 км от Симферополя. Утром 23 июня я пришла в горком комсомола. В связи с воздушными тревогами начались ночные дежурства, а в начале июля меня посылают в городской пионерский лагерь в поселок Кокозы в районе Алушты пионервожатой 1-го отряда вместо парня, ушедшего на фронт. Ребята были взрослые, даже перешедшие в 10-й класс.
И вот однажды вечером директор лагеря собрал в столовой всех пионервожатых и 1-й отряд, весь работающий персонал и объявил, что поступило сообщение о том, что в лесу высадился немецкий десант и утром на рассвете нам надо прочесать лес. Просидели под столовой всю ночь, это было романтично, опасности мы не понимали, спать от волнения не могли.
На юге светает очень рано — в 4 часа, разбившись на группы по 4–5 человек с одним взрослым, мы пошли искать немецких парашютистов… обошли все в округе, никого мы не нашли, вернулись в лагерь. А потом поступило сообщение, что десантников поймали где-то ближе к Ялте.
Тогда я не придала особого значения этой операции, и только когда вышел фильм «А зори здесь тихие», я поняла, что могло быть, если бы мы наткнулись на немцев. Конечно, ни лагерное начальство, ни городские власти, давая команду на проческу леса, не понимали еще, кто такие немцы-фашисты, пришедшие на нашу землю с войной»[13].
Не понимала того, что в те дни происходило на западных рубежах СССР не только Антонина Григорьевна. Ни она, ни директор лагеря, ни 1-й секретарь обкома комсомола и партии еще не осознавали, что на их землю пришла страшная беда, что она несет им немыслимые страдания и чудовищные потери.
Шли дни, недели, и от этой иллюзии вскоре не осталось и следа. С фронта приходили все более тревожные сводки. Почтальоны, ставшие предвестниками страшной беды, принесли в семьи первые «похоронки». Траурная черная вуаль покрыла поседевшие головы матерей и жен. Суровое эхо войны докатилось и до Крыма. Опустели санатории, дома отдыха. 20 июля закрылся пионерский лагерь, где работала Антонина. В те июльские дни к военкоматам выстроились длинные очереди добровольцев, в их числе находилась и она.
Военный комиссар, выслушав Антонину, предложил обратиться обком комсомола. Она последовала его совету.
«…секретарь обкома комсомола Усманова объяснила, что на базе стрелковой дивизии, которая дислоцировалась в городе, формируется 51-я отдельная армия. При армии в военное время положена по штату полевая почта для обработки солдатских писем. Кроме полевой почты была создана военная цензура, в составе ОО НКВД 51-й армии. Создана она была из комсомолок города, где нам и предстояло служить. Оформили нас не через военкомат, а через НКВД — нам и предстояло служить. Так я оказалась на службе в военной цензуре 51-й армии. В наши обязанности входило прочитывать все письма, которые из действующей армии отправлялись в тыл<…>»[14].
Так вспоминала об этом поворотном в ее жизни моменте Антонина.
В тот день ее гражданская жизнь закончилась и началась военная служба, и не просто служба. Ей вместе с сослуживцами, 25 девушками, предстояло не только упреждать разглашение военнослужащими секретных и не подлежащих оглашению сведений, но и отслеживать состояние духа войск. Они должны были анализировать письма на предмет оценки настроений военнослужащих, готовить аналитические справки и представлять их в отделы военной контрразведки.
Прежде чем допустить к работе на пункте ПК, Антонину вызвали в Особый отдел 51-й Отдельной армии, в те дни формировавшейся на территории Крыма. О том, насколько было важно то, чем ей предстояло заниматься, говорил тот факт, что собеседование-проверку вел сам начальник отдела полковник Пименов.
Под его строгим взглядом Антонина не знала, куда девать руки, и нервно теребила носовой платок. Хрупкая, невысокого росточка, походившая на подростка, она напоминала Пименову дочь.
«Почти как моя Аннушка. Тебе бы, Тоня, еще в куклы играть, а ты собралась на фронт! Проклятая война! Чтоб ты сдох, сволочь Гитлер!» — с ожесточением подумал Пименов, порывистым движением смахнул пачку папирос «Казбек» в ящик стола и обратился к Хрипливой.
— Значит, Антонина, желаешь служить?
— Так точно, товарищ полковник! — звенящим от напряжения голосом ответила она и вытянулась в струнку.
— А если прямо сейчас придется отправиться на фронт?
— Я… я готова, товарищ полковник!
— А там не играют в войнушку, там по-настоящему убивают. Как, не побоишься?
— Нет, товарищ полковник.
— Ишь ты какая, — горькая улыбка искривила губы Пименова. Покачав головой, он поинтересовался:
— Стрелять-то хоть умеешь?
— Да! Да! У меня есть даже значок «Ворошиловский стрелок», — выпалила Антонина.
— А стреляла где, в тире?
Яркий румянец окрасил щеки девушки, смущаясь, она призналась:
— Да, в тире. Но я, товарищ полковник, быстро…
— Погоди! Погоди! — остановил Пименов и, заглядывая Антонине в глаза, спросил:
— Ты хоть понимаешь, что война не тир?
— Понимаю! Понимаю, товарищ полковник! Если потребуется, я готова отдать жизнь за нашу советскую родину, за дело товарища Сталина — Ленина! Честное комсомольское!
Пименов задержал взгляд на девушке. Ее лицо горело пунцовым румянцем, глаза лихорадочно блестели, пальцы сжимались в кулачки. Она была искренна в своем порыве, и у него не возникало сомнений в том, что в час испытаний Антонина не дрогнет и мужественно исполнит свой долг.
«Долг?! Наивная, ты хоть представляешь, что это такое для военного человека?.. Ты не принадлежишь самой себе. Твою жизнь и смерть определяют приказы. Яркая, красивая смерть существует только на экране. Война — это страдания и боль. Война — это потеря близких тебе людей. Война — это голод, холод и вши. Война — это постоянный страх смерти. Шальная пуля, случайный осколок могут оборвать твою жизнь. Но у тебя и у меня нет другого выбора, как только сражаться с вероломным врагом, победить его или умереть! Иного нам не дано», — заключил Пименов и снова обратился к Хрипливой.
— Тоня, тебе предстоит не просто служба, а особая служба, на особом участке.
— Я готова! А что это за участок? — загорелась она.
— Пункт перлюстрации писем военнослужащих нашей армии.
— Чт-о?! Мне читать чужие письма?
— И не только это.
— Но это же… — у Антонины не нашлось больше слов.
— Это необходимо и очень важно! Представь на минуту, что какой-то красноармеец или даже офицер допустит разглашение секретных сведений о нашем наступлении. Письмо попадает к врагу, и тогда…
— Оно… оно сорвется! — выпалила Антонина.
— И не только сорвется, а погибнут тысячи бойцов и командиров Красной армии. И все из-за потери бдительности какого-то одного человека. Теперь ты понимаешь, насколько важна работа пункта ПК?