Жены ста братьев завидовали красоте Гунды, завидовали тому, что их мужья нежно и преданно любят свою единственную сестру.
Однажды, когда сто братьев поехали на охоту, сто завистниц приготовили всякие великолепные яства, зажарили и куриное мясо, и медвежье, и телячье, и оленье, а из свежего сыра и проса сварили вкусное кушанье — тянучку. Одна из невесток, жена старшего из ста братьев, поднялась к Гунде и сказала сладким голосом:
— Милая Гунда, не скучно ли тебе в хрустальной башне? Не надоела ли тебе еда из костного мозга дичи? Ты сидишь одна-одинешенька, а у нас внизу весело, мы сварили множество разнообразных, отменных, вкусных кушаний! Сойди к нам, посиди с нами, зеркальце наше ясное!
Не хотелось Гунде нарушать запрет братьев, не хотелось ей спускаться на землю, но и невесток огорчить она не решилась, и поддалась она ласковым и льстивым уговорам, сошла со своей хрустальной башни на землю. Увидела Гунда стол, уставленный всевозможными яствами, и ахнула от удивления. Она ведь, кроме костного мозга дичи, ничего никогда не ела, не пробовала. А тут и телятина, и медвежатина, и оленина, и курятина, и вкусная тянучка из проса и сыра. Старшая невестка сказала умильным голосом:
— Отведай, милая сестрица, из моих рук этот кусочек сыра в просяной муке.
Завидущие глаза девяноста девяти невесток смотрят, ждут: что будет дальше? Ведь старшая невестка положила в кусок тянучки золотое кольцо. Надо сказать, что другие невестки ее сначала отговаривали: к чему, мол, так жестоко поступать с Гундой, не лучше ли, пока мужья не вернутся с охоты, кормить ее каждый день жирными, сытными кушаньями, чтобы она, привыкшая есть только костный мозг, утратила стройность и красоту. Но старшая невестка была злее прочих, она сказала:
— Жирная пища отнимет у Гунды только ее красоту, а золотое кольцо лишит ее жизни!
Доверчивая Гунда, не подозревая жестокого умысла, проглотила кусок сыра в просяной муке — и поперхнулась, закашлялась. Лицо ее, которое всегда сияло как зеркало, посинело. Она упала замертво на землю, на которую братья запрещали ей ступать ногой. Завистницы-невестки унесли бездыханную Гунду в лес и бросили в волчью яму. По лесной тропинке, одна за другой, вернулись они к себе, в дом ста братьев.
Завистницы не заметили, что неподалеку сидел на широком пне Девет. Он вышел в лес, чтобы подышать его свежестью, отдохнуть от жаркой работы в кузне. Девет увидел: сто женщин бросили нечто в волчью яму и удалились быстро, как совершившие дурное. Кузнец ринулся к яме, спрыгнул и вытащил девушку на поверхность земли. Он держал ее, бездыханную, на руках и, очарованный, смотрел на нее. Так прекрасна была Гунда, что кузнец, чистый сердцем, смутился и от смущения стал неловким, уронил Гунду на траву. Гунда открыла глаза и закашлялась, и выпало из ее рта золотое кольцо. Дыхание вернулось к ней, снова засверкало ее лицо как зеркало, и тихим, дрожащим голосом она сказала Девету:
— Кузнец, ты дал новую жизнь железу, ты вернул жизнь и мне, сестре ста братьев. Если хочешь, стань мне сто первым братом, если желаешь, стань мне единственным моим, стань мне мужем.
Девет повел Гунду Прекрасную к дому ста братьев. Те только что вернулись с охоты, и страшное горе охватило их, когда они увидели, что хрустальная башня пуста, что нет их любимой сестры. Девет Златоликий обрадовал их, — он привел из лесу Гунду, живую и невредимую! Кузнец поклонился ста братьям и оказал:
— Жены у вас плохие, и это ваша забота, а сестра у вас хорошая, и пусть она будет отныне моей заботой. Жен своих оставьте себе, а сестру отдайте мне. Будет она моей женой, но не скрою от вас, что не хрустальная башня станет ее домом, а горская кузня.
Для ста братьев было высокой честью породниться с первым нартским кузнецом. И Гунда Прекрасная стала женой Девета Златоликого и народила ему девятнадцать сыновей.
Как брат нечаянно убил брата
Мы рассказали о первом нартском кузнеце, и это был рассказ радостный. А теперь поведем рассказ печальный, рассказ о первом человеческом горе, о том, как впервые брат поднял руку на брата. Поднял-то он руку без злого умысла, не желая убийства, но кровь была пролита, — первая кровь человека, пролитая человеком.
Девятнадцать сыновей родила Гунда, жена Девета, а сколько подарила мужу дочерей, неизвестно, ибо не в обычае было у нартов вести счет дочерям. Когда нарт вступал в пору зрелости, ему, двадцатилетнему, брили голову, а потом вручали коня и оружие, а потом справляли свадьбу, но не самого джигита женили, а его младшего брата, следовавшего за ним по возрасту. Таков был порядок, и потому позднее всех сыновей Девета женился его первенец Алавган, унаследовавший от отца кузнечное ремесло. А женился Алавган на красавице Дадух, на госпоже белой крепости, на той самой женщине чинтского рода, которую спас от одноглазого Урызмаг и привез в селение нартов на ослице, и уже забыли нарты, что это животное было некогда одноглазым чудовищем, забыла и ослица прежнюю жизнь и привыкла ко двору кузнеца.
А в доме Девета всегда было весело, ибо все его девятнадцать сыновей, начиная, как велит обычай, от самого младшего, привели жен в отцовский дом, и множество Деветовых внуков бегало, резвилось возле горской кузни.
Второго сына кузнеца звали Гу. Он был пастухом, старательно пас овечье стадо. А третий сын Девета, по имени Чех, был славным охотником и звероловом. Он изучил повадки зверей и птиц, был удачлив и всегда кормил старого отца свежей дичиной.
Сыновья Девета и их жены жили в согласии, в дружбе, но крепче всех дружили между собою погодки — Гу и Чех. Обличьем они были так похожи друг на друга, что сама мать-земля не могла их различить, пока не приняла одного из них до времени в свои вечные, мягкие объятия. Да, сходны были обличия двух братьев, но нравом они были разные: Гу был молчалив, а Чех — боек, насмешлив, остер на язык.
Однажды, когда зажегся семейный очаг в доме первого нартского кузнеца, стал добродушно посмеиваться Чех над братом-пастухом:
— Только зверолов и охотник может считаться истинным мужчиной. И тебе, дорогой братец, надо бы заняться настоящим мужским делом — охотой. А то проводишь ты свои молодые дни на пастбище, единственные твои собеседники — баран и овца. Ухом ты не ловишь рычание зверя, глазом не ищешь добычу, — ослабели у тебя слух и зрение. Дождешься того, что не заметишь, не услышишь, как украдут лучших твоих ягнят, и люди осудят тебя, скажут, что Гу — негодный пастух.
Гу не обиделся на слова брата, ибо знал, что в обычае горца — беззлобная шутка, что брат любит его. И так ответил второй сын Девета третьему, ответил спокойно, неторопливо, как принято у пастухов:
— Ты прав, Чех, велика твоя охотничья сила. Зорким соколом, быстроногим волком величают тебя нарты, и я тобой горжусь, мой брат. Как могу я, слабый да робкий, сравняться с тобою в меткости, в зоркости? А что до твоих слов, будто украдут у меня лучших ягнят, то сам посуди, откуда на высокогорном пастбище взяться вору? Кто осмелится украсть скот у нартов? На лугах зимой и летом — тишина, ночью мои собеседницы — звезды, днем — трава, кругом одни скалы да высокие деревья, да изгороди для загона скота, да овцы и бараны, а возле стада собака да я!
Рассмеялись прочие сыновья Девета, понравились им слова пастуха, в них тоже слышалась им добрая насмешка над братом-охотником. Все легли спать: восемнадцать братьев — вокруг очага, а Гу пошел на пастбище, прилег на траву, укрылся буркой.
Настала темная ночь. Чех-острослов встал с постели, оделся, вышел из дому, поднялся на высокогорное пастбище и осторожно, как змея, подкрался к стаду.
Что он задумал, меткий стрелок и охотник?
Вот он ползет, как змея, стебелька не сдвинет, веточки не заденет, а сам думает, беззвучно смеясь: «Ох и потешусь я завтра утром над братом! Где ты был, неусыпный страж, — спрошу у него, — когда украли у тебя баранов? А кто украл — не знаешь? Эх ты, беспечный пастух, не приметил вора! А говорил, что нет воров на пастбище нартов!»
Но Гу не спал. Он лежал у погасшего костра, напрягая слух. Знал он, что горцы любят шутку, а Чех, острослов и насмешник, ради веселой шутки и ночь за ночь не сочтет. Пастуху почудился шорох. Трава дрожит? Деревья шумят? Молчалив был Гу, не боек и на язык не остер, но умен, смекалист. «Нет, — говорил он себе, — то не деревья шумят, не трава дрожит, то мой братец Чех ползет к отаре, чтобы потешиться, посмеяться надо мной. Но я сам подшучу над ним: и его напугаю, и себя позабавлю».
Так подумав, Гу крикнул. В те времена у мужчины было три крика: охотничий, военный и пастуший. От пастушьего крика скалы рассыпались, как песок, и песок полетел в пропасть ночи. Гу натянул свой лук — а чем бы нарт ни занимался, не было нарта без лука — и пустил стрелу, пустил во мрак ночи, пустил не целясь, пустил забавы ради. Показалось, что буря загудела в кустах, окутанных тьмою, и протяжный стон ответил загудевшей стреле, ответил из-за изгороди для загона скота. Стрела устремилась без прицела, но, безрассудная, пронзила цель: она впилась в сердце Чеха, она убила его. Светло-алая кровь, кипя, вылилась из сердца. Гу, в смятении, уже предчувствуя горе, бросился к брату, но только тело брата нашел он во тьме ночи.
Пастух, дрожа от ужаса, потрясенный тем, что совершил, обнял это холодеющее тело, такое близкое ему. Хотелось несчастному Гу заплакать, но таковы были сыновья Девета Златоликого и Гунды Прекрасной: бог печали не дал им слез, не дал им жалобных слов, чтобы горевать об утрате. Гу, предок всех страдальцев, пращур горемык, плакал безмолвно, бесслезно: рыдала его душа, рыдала первым страшным рыданием, а уста его оделись немотой, а глаза были сухими. Он приник широкой грудью своей к безгласному телу, и окрасилась его грудь светло-алой кровью убитого брата.
Посмотри, нелепая судьба, что ты натворила: добрый пастух Гу стал братоубийцей, тот самый Гу, который так любил своего брата-охотника! Посмотри, нелепая судьба: если Гу сейчас не заплачет, то грудь его разорвется. Почему же бог печали не дал ему силу рыдания? Если не закричит Гу, то его се