Я всегда говорю молодым, подающим надежды писателям, как важно собрать вокруг себя хорошую команду. Мне удалось окружить себя замечательными людьми. Среди них я должна назвать своих агентов Дженнифер Гейтс и Эсмонда Хармсуорта; своего редактора Дженнифер Эндерлин и многих других сотрудников издательства «Сент-Мартинс Пресс», в том числе я хочу поблагодарить Мэта Балдаччи, Джона Карле, Кэрри Хамильтон-Джонс, Лизу Сенц, Мэтью Шира и Нэнси Трайпак, Майка Сторрингса за замечательную обложку, обившую все пороги команду продаж и Салли Ричардсон за чуткое руководство.
Искренняя благодарность:
Членам общества Анонимных алкоголиков во Франклине за то, что позволили посещать ваши собрания.
Нейту Ларкину, Расти Оуенсу, Майку О’Ниллу и его сыну Майклу О’Ниллу за бесценные сведения.
Церкви Орчард-черч во Франклине, и в отдельности Крису Картеру за то, что прочитал ранний вариант рукописи и поделился ценными советами.
Сарре и Кэрри Драмхеллер, прирожденным рукодельницам.
«Мисс» Пэм Диллон, «мисс» Джейми Беттс и «миссис» Лори Гриффит из детского сада «Литл Скул» за добрые сердца.
Лидси Уолфорд за неоценимую помощь в течение всего года. Но проясним сразу, ты сама расскажешь девочкам, что переезжаешь в Ирландию, а не я!
И наконец, хочу поблагодарить Бейли за то, что был рядом со мной столько, сколько мог.
ПрологНаши дни
Для чего же мы живем, если не для того, чтобы облегчить жизнь друг другу.
Прошлой ночью белоснежным ковром выпал снег, покрыв кусты за окном сверкающими белыми шапками. Я опустилась на стул за кухонным столом и налила в кофе сливки. Перед домом возился с машиной мой друг Джек, на морозном воздухе клубился пар от его дыхания. Мы не так давно знакомы, всего год прошел, но какой год! Год Чудес – вот как я его прозвала. В голове до сих пор не укладывается все, что со мной случилось, и едва ли когда-нибудь получится разобраться. Может, и незачем понимать. Может, без загадки пропадет и волшебство.
Раньше, когда дети были маленькими, я обожала рождественскую пору. Сразу после Дня благодарения я ставила любимую кассету с песнями Бинга Кросби, Розмари Клуни и Берла Айвза, и дом наполнялся звуками Рождества. Я доставала с чердака деревянный вертеп и потрепанную искусственную елку, и вместе с детьми и мужем мы принимались ее украшать. Каждый раз получалось, что гирлянд на ней слишком много, а шариков маловато, но фотографировались мы с ней так, будто стоим перед рождественской елью у Белого дома, не меньше.
Как-то Мэтью, мой младший, сидел в гостиной, прижавшись носом к окну, и смотрел, как наша лужайка покрывается снегом.
– Вот теперь настоящее Рождество! – воскликнул он.
– Рождество – это не про снег, – поправила его я, – в некоторых странах ни снежинки не выпадает. Рождественское обещание – вот в чем его суть.
– Обещание чего? – спросил Мэтью, не отрываясь от снегопада за окном.
– Обещание любви и благодати, – сказала я, присев рядом с ним на полу. – Благодать была дарована нам в день Рождества. И большего обещания не сыскать.
В тот год мой муж Уолт решил организовать приключение для всей семьи – отправиться в лес и срубить нашу собственную живую елку. Укутав детей потеплее, мы поехали на ферму одного знакомого, а оттуда Уолт долго вел нас сквозь бесчисленные пастбища. Наконец мы набрели на маленькую рощицу, и Дэниел, мой сын, выбрал подходящее дерево. Приготовившись рубить ствол, Уолт обломил нижние ветки, однако стоило ему нанести несколько ударов, как он устало припал к дереву, с трудом переводя дыхание. Не догадался заточить топор утром перед поездкой.
Дети пытались помочь, каждый из них хотел потягаться с деревом, но, конечно, они были слишком малы. Уолт злился на себя, что не заточил топор, а я с трудом сдерживала смех. Муж лег на живот, строгая ствол топором, будто перочинным ножиком, колкие лапы ельника лезли ему в лицо – словом, не рассмеяться было невозможно. Пару раз он толкнул дерево, а в итоге только сам упал на землю. Глядя на это, дети взвизгнули и принялись радостно бегать вокруг елки и трясти ее. Еще какое-то время Уолт рубил, строгал и лупил несчастное дерево, но в конце концов сдался. Весь обратный путь сквозь пастбища до машины мы хохотали.
Семь лет приход Рождества был для меня кошмаром. За две недели одного за другим я потеряла мужа и младшего сына. Мне было больно вспоминать наши теплые семейные истории, но и забыть их я не смела.
Страшное дело, как всем сердцем мы прикипаем к горстке близких людей, зная, что однажды все закончится и от горя помутится рассудок. Это и есть самый сложный шаг на нашем жизненном пути. Только теперь я понимаю, что некоторые воспоминания нам не дает забыть Бог. Вновь и вновь, при случае, Он позволяет возвращаться к ним и вспоминать. В такие минуты становится ясно, что каким-то чудесным неведомым образом Господь сплетает воедино память и забвение и создает из них нечто прекрасное, что наполняет смыслом хаос нашей жизни. Дарованную им благодать нелегко уразуметь. Хотя порой мне кажется, что я недостойна, все же я ее принимаю. Иначе я просто сошла бы с ума. Все мы сошли бы.
Надо сказать, что эта история о многих людях. Я часто размышляю, оглядываясь на события минувшего года: как же все так вышло? Иногда гадаю, почему это не могло произойти раньше… Но в одном я не сомневаюсь никогда: благодать восторжествует, что бы мы ни делали. Именно это было обещано нам на Рождество.
Глава 1Ноябрь, годом ранее
Все яснее я осознаю, что нет ничего больнее, чем быть одиноким, нежеланным, всеми оставленным… это худшая из бед, что может случиться с человеком.
Тем утром я выглянула в окно сквозь кухонные занавески и побежала за ведром и тряпкой. «Ничего такой, симпатичный», – пробормотала я, силясь разглядеть то, что стояло за окном: кто-то оставил перед моим домом холодильник. Я наполнила ведро теплой водой, плеснув на донышко средство для мытья посуды, и взбила мыльную пену. Нацепив броские ярко-розовые кроссовки с зелеными полосками и сунув в карман куртки флакон чистящего средства, я вышла на крыльцо и увидела, что лампочка в фонаре перегорела. «Недолго же она продержалась, – вздохнула я. – Надо бы раздобыть лампочки, которые можно не менять годами». Пришлось вернуться на кухню и порыться на верхних полках шкафа. Снова выйдя на крыльцо, я выкрутила из плафона старую лампочку и вставила новую. Так-то лучше!
Наконец я направилась к холодильнику, пытаясь оценить его размер. Не такой уж и большой. Я приоткрыла дверцу и, зажав нос, отшатнулась. «Ничего, – сказала я, натягивая ярко-желтые резиновые перчатки, – сейчас все вымоем и к обеду найдем тебе новый дом». Привычка говорить с самой собой появилась у меня с тех пор, как я овдовела. Меня это не смущало. Хуже было, когда я начинала отвечать сама себе. Другое дело, что я могла и поспорить сама с собой – это уже повод для беспокойства! Полку за полкой я протирала холодильник, споласкивая тряпку и вновь принимаясь счищать окаменевшие сгустки неведомо какой пищи. Я с яростью натирала заднюю стенку, спрыснув ее моющим средством, как вдруг донеслось:
– Ты слышала про закон о барахольщиках?
При звуке знакомого голоса я скривилась и прикрыла глаза. Будто если я не вижу, то ничего и нет.
– Глория Бейли, я с тобой разговариваю!
Как же меня раздражает такой тон! Тяжело вздохнув, я приподняла голову и увидела свою соседку, стоявшую по ту сторону изгороди.
– Доброе утро, Мириам.
– Глория, тебя хоть предупреждают, когда выбрасывают мусор прямо перед твоим домом?
Сунув голову в холодильник, я натирала стенки. Самодовольства у соседки не занимать. Как-то я сказала своей подруге Хедди, что британский акцент у Мириам такой же настоящий, как золотистый цвет волос и ее собственное имя. Мириам Ллойд Дэвис – это ж надо придумать!
– К полудню его уже не будет, Мириам, – ответила я, выжимая тряпку.
– Что-то непохоже! Если не поторопишься, учти, я приму меры, чтобы его отсюда убрали. Я плачу налоги не для того, чтобы жить рядом со свалкой.
Удивительно, какой горделивой становится наша осанка, стоит нас оскорбить. Выпрямив спину и расправив плечи, я прошагала к дому. «Плачу налоги не для того, чтобы жить рядом со свалкой!..» – сердито пробурчала я.
Шесть лет назад, когда я поселилась в этом доме, моими соседями была чудесная молодая пара с двумя маленькими детьми. Неизменно вежливые и приветливые, они каждый день здоровались, а на Рождество оставляли подарки под моей дверью. Если моя работа их чем-то и раздражала, виду они не подавали. Три года назад, узнав, что грядет третий ребенок, семья переехала в дом попросторнее, а их место заняла Мириам. С ее элегантностью и величавостью она походила на актрису театра или профессорскую жену, но мне она казалась холодной и отстраненной. Ее муж Линн, напротив, был добр и обходителен; к сожалению, через год он скончался. Раз-другой я пыталась подружиться с Мириам, все-таки мы обе овдовели, и это могло нас сблизить. Однако не каждый встречный становится добрым другом.
Мириам тщательно следила за собой, и, глядя на нее, я часто чувствовала себя потрепанной жизнью. Я выглядела на свои года (мне шестьдесят, и тем горжусь), Мириам же свой возраст пыталась скрывать (ей пятьдесят, и она все еще свежа). Может, модницей меня не назовешь, но мне нравится, как я выгляжу. В основном я ношу хлопок и трикотаж и терпеть не могу ремни. Красота не должна требовать жертв! Другое дело – Мириам: в своих слаксах, изысканной блузе или кашемировом свитере она всегда опрятна и безупречна. Золотисто-медовые волосы, стриженные под боб-каре, аккуратно обрамляют ее лицо. Освежив прическу в салоне красоты, она сразу же записывается на следующий раз – строго через пять недель от последнего окрашивания. Цвет моих волос – перец с солью (вернее даже сказать, соль с перцем), пряди свисают мягкими кудрями и все время лезут в глаза. Когда они становятся слишком длинными, я просто завязываю их в пучок. Так и хожу, пока не найду минутку подстричься.