– Х-хорошо, – пробормотала Наталья.
Она совершенно не представляла себе, как и что нужно говорить Леониду в такую минуту. Нужно было, наверное, ободрить его.
– Папа сказал, что найдет деньги. Он сегодня вечером или завтра утром их привезет. Честное слово.
В трубке послышался какой-то шум, потом заговорил незнакомый голос:
– Слушай сюда, сука. Деньги собрать завтра до обеда. Если что не так – пришлем вначале палец вашего пацана, а потом, может, и что-нибудь посущественнее. Поняла?
– Да, поняла.
– И не дергайся, – сказал тот же голос. – Если что-то не сложится с этим пацаном, начнутся проблемы у тебя и твоих детей. Или ты будешь их в сейфе держать?
И связь оборвалась.
Руки у Липской затряслись. Она чуть не выронила телефон. Что-то закричала, замахала руками. Когда к ней бросилась повариха, а затем и горничная, стала отбиваться, выкрикивая что-то нечленораздельно.
Ее скрутили уже охранники, которых в доме за последний час стало значительно больше.
Наталью с трудом уложили в постель, дали каких-то противных лекарств. Истерика прошла, но все тело Липской продолжал бить озноб.
«Поняла?» – повторял голос.
Поняла? Поняла? И даже когда уши были зажаты подушками, голос все равно звучал.
Когда приехал вызванный охраной Липский, Наталья бросилась к нему, прижалась, обхватив за шею, и зашептала, словно в забытьи:
– Отдай им деньги, Олежек. Отдай. Они ни перед чем не остановятся. Они убьют меня. Или наших детей. Они сказали. Они могут. Пожалуйста.
Потом Наталья успокоилась немного и заснула.
Деньги привезли к полуночи. Все два миллиона. Полностью.
Липский сидел в кресле, рассматривая деньги, лежащие на столе перед ним.
Зазвонил телефон.
– Липский.
– Что ж ты, козел, делаешь? – спросил знакомый уже голос. – Я ж тебе сказал, что ни каких ментов. А ты?
– Я ни к кому не обращался… Честное слово…
– Не звезди. Это ты будешь своему менту, Гринчуку, лапшу вешать. Твой пацан уже наполовину подох.
– Но я…
– Ты, козел. Я мог бы уже твоему пацану пальчик отстричь, но я добрый. Я тебя накажу по-другому. Не два лимона теперь с тебя, а четыре. Понял? Четыре!
Липский дрожащей рукой взял со стола карандаш и написал на листке четверку. Приписал шесть нолей.
– Я не успею собрать до завтра все эти деньги. Просто не успею. И я, правда, ничего не говорил милиции. Это, наверное, произошло без меня. Я…
– Не ори. Хрен с ним, с ментом. Послезавтра подготовь четыре лимона. Я вечером позвоню.
– Я постараюсь, – тихо-тихо прошептал Липский.
– Ты уж постарайся, – сказал Володя и выключил мобильник.
Клиент уже созрел. И отдаст все, лишь бы его сынка отпустили живым. Теперь нужно было только подтолкнуть его к правильным действиям. Так следовало из плана операции.
Это значило, что завтра нужно будет провернуть еще одно дельце.
Володя выбросил мобильник в урну. Махнул рукой, останавливая такси. Попросил нетрезвым голосом отвезти к Лесопарку, и до самого Лесопарка молчал, подняв воротник и привалившись к двери. Сунул купюру и, не дожидаясь сдачи, вышел на улицу. Прошел по улице, внимательно следя за окружением.
Подошел к таксофону. Набрал номер.
– Слышь, корешь, – сказал Володя, когда на том конце ответили. – Я тебе вчера звонил. Ага. Все остается в силе. В доме напротив твоего, в третьем подъезде, за радиаторами, лежит пакет. Там ствол, аванс, инструкции и фотографии. Смотри, не спутай. Я шутить не буду. Все понял? Завтра.
Володя повесил трубку.
Все будет, как нужно. Все будет путем.
Глава 5
При достаточной тренировке казаться невозмутимым в любой ситуации – легко. А доводить окружающих до исступления – еще легче. Тренировки в этой области у Гринчука было более чем достаточно, посему и невозмутимость он проявил и ярости в окружающих вызвал в достаточном количестве.
Но казаться невозмутимым и быть им – разница была существенной. Гринчук с трудом дождался окончания тягостного разговора с Владимиром Родионычем, Полковником и Шмелем. Разговор этот практически ничего не дал, за исключением того, что Шмель, в общем, согласился с предположениями Гринчука. При этом, правда, он все-таки настоял, чтобы Гринчук и его помощники от этого дела держались в стороне, выполняя, разве что, распоряжения Шмеля.
В прессу и на телевидение было решено информацию о похищении не передавать. На всякий случай, убийство на трассе даже не попало в оперативные сводки. Гринчук при обсуждении этого выразительно пожал плечами, но вслух возражать не стал. Он даже безропотно согласился в дело не лезть и обо всем информировать Шмеля.
Взгляд Полковника при этом выразил очень сильное сомнение, но никто больше на это внимания не обратил.
– Тогда я пойду, – предложил Гринчук, когда разговор перешел на технические аспекты грядущей операции. – Я сегодня катастрофически не выспался. Если что понадобиться – за пивом сбегать, или стаканы помыть – звоните мне на трубу.
В дверях кабинета Гринчук остановился, щелкнул каблуками и коротко кивнул:
– Честь имею!
В приемной Гринчук задержался возле стола секретарши. Она вопросительно посмотрела на него.
– Вы верите в любовь с первого взгляда? – спросил Гринчук.
– Да, – спокойно ответила Инга.
– А я – нет, – сказал Гринчук. – Какая сволочь!
Гринчук вышел из приемной, а Инга задумчиво посмотрела на закрывшуюся за ним дверь.
По дороге на улицу, Гринчуку очень хотелось врезать изо всех сил в какую-нибудь дверь кулаком. Или спровоцировать кого-нибудь из охраны на драку. Сразу двух. Или трех. Драка с двумя-тремя противниками очень помогает выбросить из головы всякую ерунду.
«Джип» стоял напротив выхода из дома. Сидевший за рулем Браток спокойно читал журнал. На севшего в машину подполковника он даже не оглянулся, только аккуратно свернул чтиво и сунул его в бардачек.
– Куда?
– Не закудыкивай.
– Далеко? – невозмутимо переспросил Браток. – Где едем?
Гринчук задумался. Всех в городе на уши поставят без него. Сейчас уже наверное десятки, а то и сотни самых разных людей поднимаются по тревоге и отправляются на поиски. Неизвестно чего, честно сказал себе Гринчук.
Липского-младшего сейчас держат где-то на хате, перевозить его не станут, так что тут случайности исключены. Обыски и облавы… Вряд ли. Милицию решено не привлекать. Разве что на выезде из города усилят контроль, чтобы пацана не вывезли.
В этой ситуации самому Гринчуку, в общем, ничего не оставалось, как…
Гринчук достал из кармана мобильник, набрал номер.
– Слушаю, – сказал Граф.
– Ты сейчас где?
– Естественно, в Клубе.
– Тогда жди, – Гринчук спрятал телефон. – Поехали, Браток, в Клуб. Устриц поедим.
Конечно, хорошо бы сейчас съездить к Липскому, поспрашивать его и семью, обслугу, но что-то подсказывало Гринчуку, что Липский с ним разговаривать сейчас не станет.
– Возле Клуба нет стоянки, – напомнил Браток, когда машина подъехала к заведению Графа.
Всю дорогу от большого дома он молчал. Небольшая оттепель в его настроении, случившаяся прошлой ночью, исчезла без следа. Он снова был угрюм и неразговорчив.
– Вот тут останови, – сказал Гринчук.
Машина остановилась.
– Что случилось? – спросил Гринчук.
Браток оглянулся, посмотрел под ноги, потом вопросительно посмотрел на Гринчука.
– Не прикидывайся валенком, – сказал подполковник. – Колись, Браток.
Браток молчал.
– Ну, как знаешь, – Гринчук открыл дверцу и хотел выйти из машины.
– Юрий Иванович…
– Да?
– Вы помните, летом, когда я еще у Гири работал…
– Конечно помню. И помню, что тогда у тебя настроение было немного бодрее.
– Вы сказали, что я фигней занимаюсь, что другие пацаны меня только по кличке знают, а то, что меня зовут Иван Бортнев…
– Помню, – сказал Гринчук.
– А сейчас… Я Браток или Иван Бортнев?
– Ты… – Гринчук вдруг понял, что ответ на этот, в общем-то, дурацкий вопрос для Братка… Ивана Бортнева очень важен.
И отделаться шуткой тут уже не получится.
– Что у тебя случилось, Ваня? – тихо спросил Гринчук.
– Ничего у меня не случилось, – сказал Браток. – У меня все продолжается. Вас тут ждать?
– Пошли вместе.
– Я не голодный, – сказал Браток и достал свой журнал. – Я тут посижу.
– Как знаешь, – сказал Гринчук. – как знаешь.
Граф уже был в курсе.
Граф вообще старался держаться в курсе всего, происходившего в Обществе. Быть в курсе, но держаться стороны, поставил себе за правило Граф и правило это выполнял.
Гринчука Граф, как обычно, встретил у входа в Клуб и провел его в отдельный кабинет. В клубе почти никого не было, только одна пара сидела в общем зале, беседуя под шампанское и фрукты.
– Выпьешь? – спросил Граф.
– Мышьяку. Стакан. И закушу крысиным ядом.
– Извини, только из того, что есть в меню, – Граф положил перед Гринчуком шикарную кожаную папку.
Папка отлетела в угол кабинета.
– Понял, – сказал Граф, усаживаясь за столик напротив Гринчука. – разговор будет душевный и долгий. И, как я понимаю, о Липском и его окружении.
– Да. И как можно подробнее.
– Попробую. Ты, кстати, в курсе, что некоторые тебя в этом обвиняют?
– Например, Шмель.
– Не только. Черт тебя дернул устраивать этот концерт. Мог бы со мной посоветоваться.
– Вот я и пришел.
– Лучше позже, чем никогда.
Мысль эта была хоть и банальна, но совершенно здрава. Срабатывала она, правда, далеко не всегда, и в случае, например, с парашютом, раскрывшимся от удара об землю, утешала слабо.
Геннадий Федорович эту поговорку не любил. А в последнее время он не любил и само слово «никогда». Неприятное это было слово. Болезненное.
Геннадий Федорович приехал в свой клуб уже вечером первого января. Казино еще не работало, по этой причине не было в казино и клубе никого, кроме самого Гири и охраны.