Мила решила вернуться домой и, не снимая полушубка, поднялась к себе в комнату.
– Все в порядке? – спросил отец.
– Они их предупредили, – ответила Мила.
– Кто?
– Эти, – Мила украдкой показала на Шмеля. – Он тоже здесь участвует.
Шмель, прекрасно слышавший разговор, демонстративно отвернулся. Один из его людей еле сдержал смех.
– Нам нужно другого охранника, – прошептала Мила.
– Я больше так не могу, – взорвался отец. – Это уже выходит за всякие рамки.
– Папа! – строго сказала Мила. – Наверное, отец Лени Липского тоже вот так не верил.
Отец застонал, схватившись за голову.
– Вы ничего не понимаете. Никто не понимаете. Вы все – слепые. Совсем слепые, – Мила бормотала это, не переставая, но вдруг замолчала.
Мать всхлипнула.
– Не все… – сказала Мила.
– Что? – насторожился отец.
– Не все слепые. Этот милиционер, который арестовал Гену. Вы два года ничего не замечали, а он сразу все понял. И он же спас младших брата и сестру Лени. Он один все понял. Если бы ему дали, он бы всех спас. А его не пустили. Не пустили, чтобы он не мешал, – сделав этот вывод, Мила обвела взглядом всех, собравшихся в ее комнате. – Папа, я тебя очень прошу, пожалуйста, попроси, чтобы он меня защитил. Он сможет. Правда, он сможет. Я тебя прошу!
Чайкин посмотрел на Шмеля. Тот пожал плечами.
– Как вы думаете, Игорь Иванович? – спросил Чайкин.
– Не знаю. По-моему, он сейчас здорово занят. И вряд ли согласится брать на себя такую обузу.
– Но если попросить? Через совет, или через самого Владимира Родионыча.
Шмель посмотрел на неподвижно сидящую Милу:
– Я попробую сам.
Шмель оглянулся:
– Можно с вашего телефона?
Мила достала из кармана свой мобильник, протянула его Шмелю.
– Я свой дома забыл, положил заряжаться и забыл взять, – извиняющимся тоном сказал Шмель.
Набрал номер.
– Юрий Иванович? Только не ругайся сразу, – попросил Шмель. – Понимаю, что пятые сутки. Но тут такое дело.
Гринчук слушал, не перебивая.
– Отец хотел обращаться к тебе через Родионыча, – понизив голос, сказал Шмель. – И я подумал, что тебе лишний раз с ним сталкиваться…
– И он может это использовать, как повод, – задумчиво сказал Гринчук.
– Может, наверное.
– Ладно, одним чокнутым ребенком больше, одним меньше, – вздохнул Гринчук. – Привози.
– Ты бы лучше сам приехал, а то она мне и своим охранникам не доверяет.
– Фигушки, – буркнул Гринчук. – Я спать хочу. А за ней приедет через час мой прапорщик, Бортнев.
– Браток?
– Только ты его так не называй, он в последнее время на эту погремуху плохо реагирует.
– За тобой сейчас приедут, – отдавая телефон Миле, сообщил Шмель. – И отвезут в надежное место.
– Хорошо, – сказала Мила, – я пока соберу вещи.
В коридоре Чайкин остановил Шмеля:
– Вы полагаете – это не опасно?
– На всякий случай я пошлю за ними машину, для подстраховки. Но думаю, что это просто нервы. Она попадет туда, где ей кажется безопасно, отдохнет. Может, пообщается с Леней Липским. Они, кажется, на празднике даже танцевали вместе. В Центре, кстати, есть и психологи. И охрана. Будем надеяться, что обойдется.
– А у нас нет выбора, – вздохнул Чайкин. – Нам остается только надеяться.
Фраза получилась категоричной. И, как всякая категоричная фраза, грешила неточностью. Выбор есть всегда. Можно было надеяться, а можно было, например, не надеяться.
Вот Батон с приятелями не надеялись. Они были людьми достаточно опытными и понимали, что похищают и допрашивают не просто так, а с каким-нибудь умыслом. Они не знали, сколько конкретно их продержали взаперти, но выходило, что около суток. С них сняли наручники и повязки с глаз. Даже посадили всех троих в одну комнату без окон и мебели. Вместо удобств в углу стояло ведро.
Пацаны уже несколько раз прокляли ту минуту, когда их понесло на завод. Они поняли, что проблемы возникли именно из-за этого, но почему конкретно понимал только Батон. И информацией с приятелями делиться не стремился.
Все трое даже уже и не строили планов и предположений. Они сидели и тупо ждали. И дождались.
В комнату через приоткрытую дверь бросили три пары наручников и попросили, чтобы пацаны сами их на себя надели.
Брюлик засомневался, но невидимый собеседник напомнил, что замочить их могут прямо тут. Аргумент был конкретный и доступный для понимания. Пацаны надели браслеты, по одному вышли в темноту за дверью и не возражали, чтобы им завязли глаза.
Вначале их вывели по ступенькам куда-то вверх, потом на улицу. Провели по довольно глубокому снегу и посадили в машину. Как им показалось, в микроавтобус.
Через полтора часа путешествия, машина остановилась.
С пацанов сняли наручники и выпроводили из машины, посоветовав минут пять повязки с глаз не снимать.
Пацаны и не снимали. Им хватало впечатлений и так.
Минут через пять, во всяком случае, Брюлик сказал, что пять сраных минут уже в натуре прошло, повязки были сняты и обнаружилось, что вернули Батона, Брюлика и Рогожу на то самое место, с которого забрали.
Пацаны потоптались на месте и решили завалиться к Батону, чтобы передохнуть, выпить и подумать, что делать дальше.
Из задуманного у них вышло только зайти в квартиру и оприходовать одну бутылку водки. Примерно через десять минут после того, как водка закончилась, входная дверь слетела с петель и в комнату вломились незваные гости.
Батон даже успел врезать кому-то из нападавших по кумполу пустой бутылкой. И отключился, как и приятели. Потом три бесчувственных тела быстренько вынесли из подъезда и забросили в машину.
И снова увезли. Правда – не далеко. В ресторан к Мехтиеву.
Там был укромный подвал очень хорошо подходящий для душевных разговоров.
Быстро придя в себя Батон, Брюлик и Рогожа смогли оценить антураж. Во-первых, было холодно. Во-вторых, на стенах были крючья, а на крючьях висели туши. И отчего-то возникала уверенность, что хозяевам все равно, кого на крюк цеплять – барана, или конкретных пацанов.
Глаз пацанам не завязывали, и это пугало. Наводило на разные странные мысли.
Вошли четверо крепких уверенных в движениях парней. Узнав их, Батон, Рогожа и Брюлик совсем опечалились. Парни входили в личную гвардию Мехтиеву, членов которой, ветеранов армяно-азербайджанской войны, называли за глаза, карабахнутыми.
Карабахнутых вообще некоторые считали людоедами. Чушь, конечно, но передавало общее отношение к ветеранам.
Батону связали руки и прицепили к крюку на потолке. Справа от него подвесили Брюлика, а слева, соответственно, Рогожу.
Достали ножи. Не затейливо отделанные финки, а простые и надежные мясницкие ножи.
Брюлик заскулил, Батон как-то странно взвизгнул, а счастливый Рогожа просто потерял сознание, когда с них всех срезали одежду. После чего пацанов оставили в покое.
Зато потревожили покой Садреддина Гейдаровича. Ему позвонили домой около пяти часов утра и сообщили, что трое пропавших – найдены.
Мехтиев приехал через десять минут, против обыкновения не выбритый и не причесанный. Даже галстука не было под пиджаком у Садреддина Гейдаровича.
– Здравствуйте, Садреддин Гейдарович, – дрожащим не только от холода голосом приветствовал вошедшего Батон. – Чего это вы?
Мехтиев спросил, где пропадали пацаны. Ему ответили честно, сообщив о похищении и об освобождении. Мехтиев выслушал не перебивая.
– А потом ваши вот… – закончил свой рассказ Батон.
– А деньги где? – спросил Мехтиев.
– Какие деньги? – спросил Батон.
Мехтиев тяжело вздохнул и кивнул карабахнутым.
Крики троих пацанов наверх, в помещение ресторана, не долетали. Тишина была бы полной, если бы не радио, которое слушал охранник у входа. Радио ему совсем не мешало следить за подступами к ресторану, поэтому подъехавший «мерседес» Гири он заметил сразу, не смотря на снег и темноту.
Охранник окликнул соратников, дремавших в креслах, те быстро проснулись и заняли места у окон.
Но из машины вышел один Гиря.
Подошел к двери и постучал.
– Что нужно? – спросил через дверь охранник.
– Позови Садреддина, блин, Гейдаровича, или Али, – спокойно сказал Гиря, не вынимая руки из карманов.
Охранник засомневался, потому что Мехтиев просил не беспокоить.
– А я тебе, сука чернозадая, оборву все, до чего дотянусь, – пообещал Гиря.
Гиря умел, если хотел, говорить доходчиво. Охранник достал из кармана телефон и позвонил.
Радости у Мехтиева сообщение о визите не вызвало, но игнорировать его Садреддин Гейдарович не решился.
– Доброе утро, Саня, – сказал Гиря, когда его впустили в ресторан.
– Здравствуй, – ответил Мехтиев.
Неприветливо ответил, без своей обязательной улыбки и рукопожатия.
– Ты мне типа не рад? – осведомился Гиря.
– Что тебе нужно?
– До меня слушок дополз, что ты нашел моих людей?
Мехтиев оглянулся на свою охрану. Кивнул.
– И я могу на них глянуть?
– Дай мне с ними разобраться, – почти попросил Мехтиев.
– Не жадничай, Саня! Все деньги хочешь забрать себе? А не много будет?
– Я тебе слово даю – не нужны мне деньги. Найду – тебе отдам. Только…
– Моих ребят я должен спрашивать, а не ты, – покачал головой Гиря. – Что остальные скажут? Бросил, скажут, Гиря, своих. Падла Гиря, своих черным отдает…
– Не наезжай, Гиря, – предупредил Мехтиев.
Охранники вроде бы невзначай окружили Гирю. Тот огляделся с усмешкой:
– Я к тебе по-хорошему пришел. Кроме меня в машине только водила. И я сам без ствола. А ты вот так на меня… Не хорошо, Саня. Не поймут тебя люди. Спросить могут, а чего это ты втихую допрашивал пацанов. И что ты скажешь?
– Гиря, Геннадий Федорович, – Мехтиев жестом отправил подальше охрану. – Я тебя когда-нибудь обманывал? Я слов нарушал? Не было такого никогда.
– Ну…
– Не мешай мне, прошу. Я с твоими серьезно говорить хочу, тебе лучше при этом не быть. Они могут подумать, что нечего бояться. А так я их припугну – они расколются. Повисят голые на крюках – все вспомнят, а не будут лажу пороть про то, что их кто-то похищал, глаза завязывал, на машине увозил.