Амин и Матильда уже немного захмелели. Заказали жареное мясо, начали громко смеяться и есть руками. Аиша говорила мало. Ее разум словно затуманился. Ей почудилось, будто ее тело никогда еще не было таким легким, она почти не чувствовала рук. Между ее мыслями и ощущениями образовался разрыв, некое смещение во времени, и это приводило ее в растерянность. Она вдруг испытала сильнейший приступ любви к родителям, а спустя несколько мгновений это чувство показалось ей странным, и она принялась думать о стихотворении, которое выучила, но теперь почему-то забыла последнюю строку. Ей никак не удавалось сосредоточиться, и она даже не засмеялась, когда рядом с кафе остановилась небольшая группа мальчишек и исполнила несколько трюков, чтобы позабавить посетителей. Ей ужасно хотелось спать, она изо всех сил пыталась не закрыть глаза. Родители встали, чтобы поздороваться с четой армянских бакалейщиков, которой они поставляли фрукты и миндаль. Аиша услышала, как произносят ее имя. Отец говорил очень громко, он положил руку на тощее плечико дочери. Она широко улыбнулась, скосила глаза на черную руку отца и прижалась к ней щекой. Взрослые спросили: «Сколько тебе лет? Тебе нравится в школе?» Она ничего не ответила. Что-то от нее ускользало, но она точно знала, что это что-то приятное, и эту последнюю мысль она унесла с собой, когда засыпала, положив голову на стол.
Когда она проснулась, щеки у нее были мокры от материнских поцелуев. Они прошли по авеню Республики к кинотеатру «Империя», вход в который выглядел как ворота древнегреческого театра. Родители купили ей мороженое, она, стоя на улице, ела его так медленно и неловко, что отец, сочтя это неприличным, вырвал рожок у нее из рук и швырнул в урну.
– Ты испачкаешь платье, – заявил он в свое оправдание.
Показывали «Ровно в полдень». В зале болтали и смеялись компании подростков, принарядившиеся мужчины обсуждали новости и спорили. Молодая женщина продавала шоколад и сигареты. Аиша была так мала, что отцу пришлось посадить ее к себе на колени, чтобы она могла видеть экран. Свет потух, и билетерша, старая марокканка, проводившая их на места, закричала, повернувшись в сторону молодых зрителей: «Sed foumouk!»[16] Аиша прижалась к отцу, словно опьянев от теплого прикосновения его кожи. Она уткнулась лицом ему в шею, не обращая внимания ни на то, что творилось на экране, ни на мелькания фонарика, которым билетерша махала в сторону парня, закурившего сигарету. Во время фильма Матильда, запустив пальцы в волосы Аиши, тихонько теребила прядку за прядкой, отчего по телу малышки, от затылка до пяток, бегали мурашки. Когда они вышли из кино, шевелюра Аиши была еще более кудрявой и всклокоченной, чем обычно, и она стеснялась, что люди на улице на нее смотрят.
На обратном пути в машине атмосфера стала напряженной. И не только потому, что небо отяжелело и потемнело, предвещая грозу, а ветер поднимал и кружил в воздухе тучи пыли. Амин забыл хорошую новость, которую услышал в школе, и озаботился необдуманными тратами, совершенными за день. Матильда, прижавшись лбом к стеклу, произносила непрерывный монолог. Аиша недоумевала, как это у мамы нашлось столько всего сказать об этом фильме. Она слушала высокий голос Матильды, кивнула, когда та к ней обернулась и спросила: «Грейс Келли очень красивая, да?» Матильда так страстно любила кино, что это причиняло ей страдания. Она смотрела фильмы почти не дыша, подавшись всем телом к экрану и светящимся проекциям человеческих образов. Отсидев два часа в темноте кинозала, она выходила на улицу и сталкивалась с уличной суетой. Этот город казался ей грубой, нелепой фальшивкой. Не кино, а реальность представлялась ей пошлой выдумкой, обманом. Она была счастлива, что побывала в другом мире и приобщилась к благородным страстям, и в то же время кипела от обиды, от бессильной ярости. Ей хотелось очутиться на экране, пережить чувства столь же высокого накала. Ей хотелось, чтобы ее признали достойной звания киногероини.
Все лето 1954 года Матильда регулярно писала Ирен, но ее письма оставались без ответа. Матильда решила, что в стране волнения, из-за них почта работает плохо, а потому молчание сестры ее не беспокоило. Франсис Лакост, новый генерал-резидент, сменивший на этом посту генерала Гийома, при вступлении в должность в мае 1954 года пообещал бороться против волны мятежей и убийств, наводивших ужас на французское население. Он пригрозил националистам жестокими репрессиями, и брат Амина Омар с трудом подбирал крепкие выражения, упоминая о нем. Однажды он сделал мишенью своих нападок Матильду и оскорбил ее. Омар узнал, что в тюрьме покончил с собой националист Мохаммед Зерктуни, и бушевал от ярости:
– Теперь только силой оружия эта страна обретет свободу, – воскликнул он. – Они увидят, что мы для них приготовили.
Матильда попыталась его утихомирить:
– Не все европейцы одинаковы, ты и сам это знаешь.
Она привела в пример французов, ясно высказавшихся в пользу независимости и даже попавших под арест за то, что предоставляли транспорт подпольным ячейкам. Но Омар только пожал плечами и плюнул на пол.
В середине августа, когда приближалась годовщина свержения султана, они поехали навестить Муилалу, которая встретила старшего сына, прочитав бесчисленное множество молитв и возблагодарив Всевышнего за надежную защиту. Они закрылись в комнате, чтобы обсудить денежные вопросы и другие дела, а Матильда расположилась в маленькой гостиной и стала заплетать косы Аише. Селим носился по всему дому и чуть было не упал с каменной лестницы. Омар, обожавший малыша, посадил его к себе на плечи.
– Пойду с ним в парк, пусть побегает, – сказал он и вышел за дверь, не обращая внимания на наставления Матильды.
К пяти часам Омар не вернулся, и Матильда, встревожившись, пошла к мужу. Амин высунулся из окна. Он позвал брата, но снаружи донеслись только крики и оскорбления. Манифестанты призывали объединиться и поднять восстание; они настойчиво внушали мусульманам, что те должны показать свое достоинство и с гордо поднятой головой противостоять захватчикам.
– Надо найти Селима. Мы уезжаем! – крикнул Амин.
Они наспех попрощались с Муилалой, у той тряслась голова, и она благословила сына, приложив ладонь к его лбу. Амин подтолкнул жену и дочь к лестнице.
– Что у тебя с головой? – упрекнул он Матильду. – Как ты могла его отпустить? Не знаешь, что здесь каждый день манифестации?
Нужно было как можно скорее убираться из старого города. Узенькие улочки превращались в западню, где они в любой момент могли попасть в засаду, и его семья оказалась бы в руках демонстрантов. Шум приближался, от стен медины эхом отражались громкие голоса. Они увидели, что к ним, стремительно появляясь отовсюду, сзади и спереди приближаются мужчины. Их окружила толпа, которая непрерывно сгущалась, и Амин с дочкой на руках бросился бежать к воротам старого города.
Они добрались до машины и торопливо сели в нее. Аиша расплакалась. Она требовала, чтобы мать ее обняла, и спрашивала, умрет ли теперь ее брат; Амин и Матильда в один голос велели ей замолчать. Толпа мятежников догнала их, и Амин не мог включить задний ход. К окнам прижались чьи-то лица. Подбородок одного из молодых людей оставил на стекле длинный жирный след. Глаза чужаков разглядывали странное семейство и ребенка неведомой национальности. Какой-то юнец начал кричать, воздев руку к небу, и в толпе стало нарастать возбуждение. Парнишке было не больше пятнадцати, у него еще только пробивался мягкий пушок на подбородке. Его суровый, полный ненависти голос не соответствовал ласковому взгляду. Аиша пристально на него посмотрела и поняла, что это лицо никогда не сотрется из ее памяти. Этот юноша наводил на нее страх и в то же время казался ей очень красивым: на нем были фланелевые брюки и коротенькая куртка, как у американских летчиков. «Да здравствует султан!» – кричал молодой человек, и толпа подхватывала хором: «Да здравствует Сиди Мухаммед бен Юсуф!» – так громко, что Аише казалось, будто машина раскачивается от рева голосов. Мальчишки стали колотить длинными палками по крыше автомобиля, выкрикивая речовки в такт ударам, все громче и громче, почти мелодично. Они принялись все крушить, бить стекла машин и лампы на фонарях, камни мостовой покрылись осколками стекла, а демонстранты в плохонькой обуви шагали по ним, не замечая, что поранились и из ступней у них струится кровь.
– Ложитесь, быстро! – приказал Амин, и Аиша прижалась щекой к полу машины. Матильда, прикрыв лицо ладонями, повторяла как заведенная: «Все хорошо, все хорошо». Она вспомнила войну, тот день, когда бросилась в канаву, чтобы не попасть под обстрел с самолета. Она вонзила ногти в землю, на несколько мгновений перестала дышать, а потом так сильно сжала ляжки, что едва не кончила. А теперь ей хотелось поделиться этим воспоминанием с Амином или просто прижаться губами к его губам, чтобы страх растворился в желании. И тут внезапно толпа рассеялась, как будто в середине ее разорвалась граната, разбросав тела во всех направлениях. Машина качнулась, и Матильда увидела глаза женщины, кончиками ногтей стучавшей в стекло. Она шевельнула пальцем, указывая на дрожащую Аишу. Неизвестно почему Матильда почувствовала доверие к незнакомке. Она опустила стекло, женщина бросила ей два больших куска лука и убежала. «Газ!» – взревел Амин. За несколько секунд машина наполнилась едким, острым запахом, и они закашлялись.
Амин завел двигатель и очень медленно поехал вперед, чтобы пересечь повисшее в воздухе облако дыма. Когда они оказались у ограды парка, Амин выскочил из машины, не закрыв за собой дверцу. Он издалека увидел брата и сына: они играли. Как будто волнения, кипевшие всего в нескольких метрах оттуда, происходили в какой-то другой стране. В саду Султанш было тихо и спокойно. На скамейке сидел мужчина, у его ног стояла большая клетка с проржавевшими прутьями. Амин подошел поближе и увидел, что внутри топчется худосочная серая обезьянка, наступая лапками на собственные испражнения. Он присел на корточки, чтобы получше разглядеть зверька, тот повернулся к нему, открыл рот и показал зубы. Обезьянка стала свистеть и плеваться, и Амин не мог понять, смеется она или пытается его напугать.