Рождество под кипарисами — страница 39 из 46

Однако всем прочим клиентам Мехки предпочитал влюбленных. И в тот весенний день ему на глаза попалась самая красивая пара из тех, что ему доводилось встречать. Погода была теплая, сулившая приятную прогулку. Центр города был залит мягким светом, который ласкал белые фасады домов и подчеркивал ярко-красные пятна герани и гибискуса. В толпе выделялись двое молодых людей, он подбежал к ним, держа палец на кнопке фотоаппарата, и совершенно искренне сказал:

– Вы такие красивые, что я сфотографирую вас бесплатно!

Он проговорил это по-арабски, и молодой человек, европеец, поднял руки, показывая, что не понял ни слова. Вынул из кармана банкноту и протянул Мехки. «Влюбленные юноши щедры, – подумал тот. – Им хочется произвести впечатление на подружку, со временем это пройдет, но пока что Мехки это на руку».

Так рассуждал фотограф, и был он так счастлив, так воодушевлен, что не обратил внимания на то, что молодая женщина занервничала и стала озираться, словно беглянка. Она вздрогнула, когда молодой человек, одетый в куртку американского фасона, тронул ее за плечо. Они были так прекрасны, так ошеломительно прекрасны, что Мехки словно ослеп. Ни на секунду ему не пришло в голову, что они совсем не подходят друг другу. Не хватило проницательности понять, что эти двое не созданы для того, чтобы быть вместе.

Что она забыла на центральной улице среди дня? Она, еще почти ребенок, скорее всего из приличной семьи, из уважаемой семьи, где дочери положено носить прямые юбки и жакеты строгих цветов. Она не имела ничего общего с таскавшимися по авеню шалавами, ускользнувшими из-под надзора отцов и братьев и забеременевшими после бурного свидания на заднем сиденье машины. Эта девушка была поразительно свежа, и Мехки, хватая фотоаппарат, воспринимал как настоящее чудо, что ему суждено запечатлеть этот миг для вечности. Ему казалось, что на него низошла благодать. Этот быстротечный момент, это лицо, еще ничем не оскверненное, не тронутое ни рукой мужчины, ни тенью грехов, ни тяготами жизни. Это и отпечатается на пленке: наивность юной девушки и ее взгляд, в котором угадывается жажда приключений. Молодой человек тоже был очень красив – достаточно было посмотреть, как прохожие, и мужчины и женщины, оборачиваются, чтобы взглянуть на его мускулистую фигуру, высокую и сухощавую, на его крепкую шею, бронзовую от солнца. Он улыбался, и Мехки не мог устоять. Для него много значила красота губ и ровных зубов, еще не испорченных постоянным курением и плохим кофе. К счастью, чаще всего его модели, когда позировали, закрывали рот, но этот молодой человек был полон такой радости, чувствовал себя таким везучим, что все время смеялся и говорил.

Девушка отказалась сниматься. Она хотела уйти и что-то прошептала на ухо молодому человеку, но Мехки не расслышал. Но парень настаивал, он схватил девушку за запястье, заставил ее повернуться и попросил:

– Ну давай, всего минута, а нам останется на память.

Сам Мехки не сказал бы лучше. Несколько секунд ради воспоминания на всю жизнь – это был его слоган. Стоя на многолюдной улице, она была так напряжена, так закрыта, что Мехки приблизился к ней и по-арабски спросил, как ее зовут.

– Вот так, Сельма, улыбнись и посмотри на меня.

Сделав снимок, фотограф дал молодому человеку квитанцию, и тот сунул ее в карман куртки.

– Приходи завтра. Если не встретимся здесь, на авеню, я оставлю фото вон в той студии, на углу.

Мехки смотрел им вслед, когда они удалились и смешались с толпой, запрудившей тротуар. На следующий день молодой человек не пришел. Мехки прождал его несколько дней и даже изменил свой обычный маршрут в надежде случайно его встретить. Фотография вышла очень удачной, и Мехки подумал, что это, возможно, самый лучший фотопортрет, какой ему доводилось сделать. Ему удалось передать свет майского дня, в кадр попали пальмы на заднем плане и вывеска кинотеатра. Влюбленные смотрели друг на друга. Она, хрупкая и смущенная, вглядывалась в красивое лицо своего спутника, который широко улыбался.

Как-то вечером Мехки вошел в студию Люсьена, который проявлял его пленки и одолжил денег на покупку нового фотоаппарата. Они уладили свои дела, завершили расчеты, и в конце разговора Мехки достал фотографию из кожаной сумки:

– Такая досада, что они ее не забрали!

Люсьен, изо всех сил пытавшийся скрыть свой интерес к мужчинам, склонился над снимком и произнес:

– Какой красивый парень! Жаль, что он больше не пришел.

Мехки пожал плечами и потянулся за фотографией, но Люсьен его остановил:

– Очень красивое фото, Мехки, правда очень красивое! Знаешь, ты растешь на глазах! Послушай, вот что я хочу тебе предложить. Я помещу снимок в витрину, это привлечет клиентов, и все узнают, что ты лучше всех фотографируешь влюбленных. Что скажешь?

Мехки колебался. Конечно, он был падок на лесть и ему не помешала бы реклама, которую ему могла сделать эта фотография. Но он испытывал странное желание сохранить этот снимок для себя, для себя одного, чтобы эти двое стали его друзьями, его безымянными спутниками. Ему было страшновато отдавать их на растерзание алчным взорам прохожих на многолюдной улице, но Люсьен умел убеждать, и Мехки в итоге сдался. В тот же вечер незадолго до закрытия студии Люсьен выставил в витрину фотографию пилота Алена Крозьера и юной Сельмы Бельхадж. Менее чем через неделю Амин прошел мимо этой витрины и увидел снимок.


Потом Сельма и Матильда пришли к выводу, что против них ополчилась сама судьба. Что судьба была на стороне мужчин, на стороне силы, на стороне несправедливости. Ведь весной 1955 года Амин редко бывал в новом городе. Рост числа нападений, убийств, похищений, все более жестокая реакция французской администрации на действия националистов привели к тому, что в городе установилась гнетущая атмосфера, и Амин не хотел в нее погружаться. Но в тот день он изменил своим привычкам и отправился в кабинет Драгана Палоши, который решил заказать в Европе саженцы фруктовых деревьев.

– Приезжай ко мне на работу, поговорим о делах, потом я пойду с тобой в банк помочь тебе получить кредит, – сказал врач.

Так все и произошло. Амин, сгорая со стыда, ждал в комнате, полной женщин, многие из которых были беременны. Почти час он обсуждал с врачом сорта персиков, слив, абрикосов, рассматривая что-то вроде каталога с картинками на глянцевой бумаге. Потом они вместе отправились в банк, где их принял мужчина с шелушащейся кожей. По словам Драгана, этот человек был женат на алжирке и жил за городом, близ одного из фруктовых садов, которые горожане арендовали для воскресных пикников. Банкир с воодушевлением и знанием дела подробно расспрашивал Амина о его сельскохозяйственных планах, что изрядно удивило фермера. В конце беседы они пожали друг другу руки, договор был заключен, и Амин вышел из банка с чувством исполненного долга.

Он был счастлив и потому шел по авеню Республики, никуда не торопясь. Он думал, что имеет право спокойно прогуляться, посмотреть на женщин, подойти к ним настолько близко, чтобы почувствовать аромат их духов. Он не хотел возвращаться домой, а потому неспешно шагал по улице, засунув руки в карманы и окидывая взглядом витрины, шел, позабыв о городских беспорядках, о брате, об упреках Матильды по поводу его новых вложений. Он смотрел на выставленное за стеклом белье, на остроконечные бюстгальтеры и атласные трусики. Любовался шоколадными конфетами в витрине кондитера, знаменитого своей засахаренной вишней. И вдруг в витрине фотостудии заметил снимок. Несколько секунд он не верил своим глазам. Он нервно усмехнулся и подумал, что эта девушка на снимке удивительно похожа на Сельму. Наверное, она итальянка или испанка, во всяком случае жительница Средиземноморья, он решил, что она очень красива. У него перехватило горло. Ему показалось, что кто-то ударил его в живот, и все тело напряглось от гнева. Он подошел вплотную к витрине, но не для того, чтобы получше рассмотреть снимок, а чтобы загородить его от взглядов прохожих, разгуливающих по авеню. У него создалось ощущение, будто его сестра стоит голая на виду у толпы, и чтобы спасти честь Сельмы, он может только заслонить ее своим телом. Амину хотелось разбить лбом стекло, схватить фотографию и убежать, и он с трудом взял себя в руки.

Он вошел в студию и увидел Люсьена: тот подсчитывал выручку, сидя за деревянным прилавком.

– Чем могу помочь? – осведомился хозяин.

Он с беспокойством посмотрел на Амина. Чего от него хочет этот хмурый араб с недобрым взглядом? Очень удобный момент. В студии нет посетителей, и этот бесноватый, вероятно националист, может, даже террорист, скорее всего, собирается разделаться с ним, просто потому что он один, он беззащитен и он француз. Амин вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб:

– Меня интересует фотография в витрине. Та, с молодой девушкой.

– Вот эта? – спросил Люсьен, медленно подошел к подставке, снял фотографию и положил ее на прилавок.

Амин долго, молча смотрел на нее и наконец спросил:

– Сколько?

– Простите?

– Сколько стоит это фото? Я хочу его купить.

– Но оно не продается. Эта пара за него заплатила и должна прийти и его забрать. Пока что они не появлялись, но не стоит отчаиваться, – ворчливо произнес Люсьен и рассмеялся.

Амин бросил на него зловещий взгляд:

– Скажите, сколько оно стоит, и я заплачу.

– Но я ведь уже сказал, что…

– Послушайте, эта девушка, – Амин ткнул пальцем в листок картона, – эта девушка – моя сестра, и у меня нет ни малейшего желания оставлять ее хотя бы еще на минуту в витрине вашего магазина. Скажите, сколько я вам должен, и я уйду.

Люсьен не хотел проблем. Ему пришлось покинуть Францию из-за унизительного шантажа, и он перебрался в другой мир – как оказалось, такой же недобрый, хоть и более солнечный, – с твердым намерением держать в секрете свои желания, не изменяя им. Ему постоянно говорили, как строги понятия о чести у арабов. «Тронь их женщин – и тебя порежут от уха до уха», – сказал ему один клиент, когда он только что открыл фотостудию. Люсьен подумал: «Тут я ничем не рискую». За несколько дней до появления Амина он прочел в газете статью о том, как один чиновник не то в Рабате, не то в Касабланке получил удар кинжалом. Напавший на него старик марокканец обвинил его в том, что тот коснулся платка, закрывавшего лицо его жены, рассмеялся и сказал: «Да она блондинка, эта туземка, светлая, как немка. У нее же глаза голубые!» Вспомнив этот случай, Люсьен вздрогнул и протянул Амину фотографию: