– Да расслабься ты, – сказал Ксандер. – Подумаешь, снег и комната на двоих. Как мне убедить тебя, что я не Себастьян Сен-Винсент?
– Мм?
– Я обещаю всеми частями тела находиться на своей половине кровати, а предложение поспать на диване все еще в силе.
– Что это будет за панто? – спросила я, пытаясь отвлечься от мыслей о частях тела Ксандера.
– «Красавица и Чудовище», – ответил он.
Ну конечно.
12
Поездка на тракторе оказалась гораздо веселее самого спектакля. В деревенский клуб мы приехали взбудораженные после ухабов на заснеженной дороге и с красными от мороза щеками. Там нас представили.
– Он приехал сюда на «Порше» в декабре, ну вы представляете? – рассказывал присутствующим бармен из гостиницы, он играл в пантомиме какую-то второстепенную роль.
Ксандер сделал вид, что смеется над собственной глупостью, но его улыбка все больше напоминала гримасу, так что я отвела его в сторону, пока он не успел превратиться в высокомерного грубияна. В деревенском клубе было очень холодно и стоял отчетливый запах дезинфицирующего средства, как будто кто-то пытался скрыть более зловещий аромат. Перед высокой сценой, обрамленной выцветшим занавесом из красного бархата, рядами стояли жесткие пластиковые стулья.
– Все нормально? – спросила я Ксандера, когда он сел, подобрав ноги под стул. В темно-синих сапогах «Хантер»[19] из багажника (а каких же еще?) он снова выглядел так, будто снимается в профессиональной фотосессии. Мне же пришлось одолжить в гостинице ярко-розовые резиновые сапоги в желтый цветочек. Из-за холодного воздуха волосы наэлектризовались, и в целом чувствовала я себя нелепо.
– Это будет ужасно, да? – ответил Ксандер. – О чем я только думал?
– Мне тоже интересно о чем.
– Мне казалось, будет интересно. Понаблюдать за людьми.
Я оглядела собравшихся в зале – семьи, пожилые парочки и, кажется, стайка девочек-скаутов – и задумалась, откуда они все приехали и как пробрались сквозь снегопад.
Как только началось представление, я осознала, что нас ждет то еще испытание. Не уверена, что хоть что-нибудь могло подготовить нас к тому, насколько отвратительной оказалась панто. Мужчина, который играл даму, был еще и постановщиком (а также – главой труппы с нескромным названием «Грейдонские исполнители») и, будучи в образе, постоянно раздавал указания, так что никто не мог понять, относятся его реплики к представлению или нет. Никто, кроме «дамы», не знал своих слов, поэтому на сцене повисало долгое и неловкое молчание. Некоторые, кажется, играли сразу по две роли, и я не могла понять, так задумано или других актеров по дороге занесло снегом.
В тот самый момент, когда мне начало казаться, что первая часть представления никогда не кончится, занавес наконец закрылся.
– Слава богу, – сказал Ксандер, вставая и разминая ноги.
– Может, выпьем чаю? – предложила я. – Он там продается по пятьдесят пенсов. – Я указала в глубину зала.
Пока мы стояли в очереди, все нас рассматривали. Я чувствовала себя до смешного расфуфыренной, несмотря на пушистые волосы и веселенькие сапоги. Ксандер тем временем был выше всех на голову, и его одежда буквально вопила о том, что он лондонец. По-моему, все уже догадались, что это незадачливый водитель «Порше», но он окончательно подтвердил подозрения, спросив, нет ли у них зеленого чая.
Продавщицы тут же зашептались между собой.
– Ну и переполох ты устроил, – прошептала я Ксандеру.
После некоторой возни выяснилось, что в наличии у них только пакетики.
– Но мы можем налить тебе горячего апельсинового сквоша, если захочешь, милый, – предложила одна из женщин.
– Не беспокойтесь, – сказала я, стараясь быть как можно вежливее.
Я положила им в банку фунт и увела Ксандера подальше, пока он не отпустил какую-нибудь непозволительную грубость и нас не выгнали из деревни навсегда.
– Зеленый чай, – сказал кто-то, пока мы проходили мимо. – Сначала «Порше», а теперь зеленый чай!
Я почувствовала, как Ксандер напрягся, и предложила:
– Может, выйдем на улицу?
Он кивнул.
На улице стоял мороз, но снег выглядел прекрасно, а небо было безоблачным. Ксандер выдохнул, и в холодном ночном воздухе образовалось облачко пара.
– М-да, отвратительная идея, – сказал он.
– Зеленый чай, а? – поддразнила его я, легонько подталкивая.
– Я же не лапсанг сушонг у них попросил! – огрызнулся Ксандер.
– Тебе надо познакомиться с Беном, – сказала я. – Они с девушкой открыли чайную неподалеку от книжного магазина, называется «Две чашки чая». Бен обожает сборы, которые по вкусу напоминают костер. – Ксандер выдохнул. – Это они, кстати, принесли закуски на твою презентацию. Могу познакомить вас, когда вернемся в Йорк.
– Если вернемся. – Он удрученно вздохнул и повернулся ко мне. – Сегодняшний день – катастрофа.
– Разве? – спросила я. – А мне кажется, было весело.
– Правда? – опешил Ксандер. – А как же снегопад, представление, ситуация с кроватью?
– Представление, надо сказать, было кошмарной идеей, а ситуация с номером… неожиданностью, но снег прекрасен, еда и вино были потрясающие, и компания – тоже ничего.
– Что ж, признаю свою ошибку, – улыбнулся он. – Но не уверен, что выдержу второй акт.
– А разве не нужно подождать, пока нас отвезут обратно на тракторе?
– Мы можем пройтись. Тут недалеко и по прямой.
Я с сомнением посмотрела на снег.
– Я вас понесу, мисс Тейлор, – сказал Ксандер. – Как герой из ваших романов.
– Не нужно, – отказалась я и начала идти в направлении – как я надеялась – гостиницы.
– Нам сюда, – окликнул меня Ксандер, показывая в другую сторону.
Я развернулась и пошла к нему, но уже через мгновение споткнулась в своих сапогах, которые были мне велики, о глыбу и упала на спину в снег.
– Хотя бы возьми меня за руку, – сказал Ксандер, помогая мне подняться. – Если, конечно, не хочешь воспроизвести одну из сцен у «больничной койки», которые ты так любишь.
Ксандер предложил мне руку, согнутую в локте, и я неохотно взялась за нее, чувствуя, как от такой близости, ощущавшейся даже через слои одежды, сводит живот. Некоторое время мы шли молча, и тишину нарушал лишь хруст сапог по снегу.
– Можно задать тебе вопрос? – спросила я спустя несколько минут. – Скажи, чтобы я замолчала, если посчитаешь слишком назойливой.
– Ладно, – медленно ответил Ксандер.
– Ты правда раньше жил, как описываешь в «Нокауте»? Просто… ну… – Я помедлила. – Сейчас ты выглядишь совсем не так, как я представляла. Вся эта одежда, машина, вкус к изысканным сортам чая.
– Разве не все мы слегка отличаемся от образа, который показываем миру? – сказал Ксандер. – Разве не у всех нас есть склонность к эклектичному вкусу и фальши? Люди вбили себе в голову, что с таким детством я должен вести себя определенным образом, – но ведь все мы не соответствуем наклеенным на нас ярлыкам, мм?
– Да ты не особо похож на боксера.
Он усмехнулся.
– И как же выглядят боксеры?
– Ладно, ты прав насчет ярлыков.
– Если что, я был не тяжеловесом, – отметил Ксандер.
– Я не знаю, что это такое.
– Боксеры дерутся в определенных категориях, зависящих от того, сколько они весят. Известные спортсмены, которых ты наверняка видела по телевизору, – тяжеловесы. Я же был в категории полусреднего веса, то есть значительно легче.
– Я поняла, – сказала я, хотя на самом деле ничего не поняла и не хотела узнавать, сколько он весит.
– Отвечая на твой вопрос, – продолжил Ксандер. – «Нокаут» не так автобиографичен, каким его выставили издатели.
– То есть ты не зарабатывал боксом?
– Зарабатывал, и почти три года, но был не так успешен, как главный герой. К тому же я был гораздо тщеславнее него. Я бросил, когда в третий раз сломал нос и доктор не смог его выправить. – Ксандер машинально коснулся носа. Я заметила, что он искривлен, еще когда мы столкнулись в супермаркете. Мне казалось, что эта особенность ему идет, отличное дополнение к щеголеватой красоте.
– После этого ты бросил бокс насовсем? – спросила я.
– Нет, – ответил он. – Незадолго до свадьбы я перестал участвовать в соревнованиях и взял на себя управление одним из залов, где тренировался. К этому времени я уже вернулся к учебе, освободил немного места в голове. Но продолжал тренироваться. Я и сейчас это делаю, просто чтобы поддерживать активность. Я больше не занимаюсь боксом, но дисциплина и тренировки держат меня в форме – как тело, так и дух.
Я старалась не думать о «теле», которое будет лежать рядом со мной в одной постели в обозримом будущем.
– Ты работал в спортзале до того момента, как опубликовали твой первый роман? – поинтересовалась я.
– Да… – Ксандер заколебался, и я подумала, что затронула ту часть его жизни, о которой он не особо хотел говорить. Я больше ничего не спрашивала и молчала, просто слушала, как хрустят наши сапоги по снегу, и ждала.
– Сколько тебе было лет, когда ты вышла замуж? – внезапно спросил Ксандер.
– Двадцать один. Мы встретились на первом курсе университета и поженились летом после выпуска.
– Тебе никогда не казалось, что вы были слишком молоды? Что слишком быстро отдалились друг от друга?
– У нас не было шанса отдалиться, – тихо ответила я.
– О господи, Меган, прости, я…
– Не переживай. Я понимаю, о чем ты хотел спросить. У нас с Джо не было возможности разобраться, не слишком ли рано мы поженились, не изменились ли. На момент, когда ему поставили диагноз, мы были женаты меньше пяти лет, и вдруг вся моя жизнь стала вращаться вокруг него, его лечения и визитов в больницу. Но с вами, полагаю, произошло именно то, что ты имел в виду?
– Я женился на сестре парня, с которым занимался боксом. Мы встречались с пятнадцати лет и поженились, когда обоим исполнилось двадцать, – просто решили, что так будет логично. Вот только… – Он выдохнул, и в воздухе образовался пар. – Я окончил школу, а потом поступил в Биркбек изучать английскую литературу. Эйприл, моя жена, стала думать, что я о ней забыл, постоянно говорила, что я зазнался и не признаю ее и наших старых друзей. Я не хотел, чтобы она расстраивалась или чувствовала себя неполноценной, просто стал понимать, что иду отличным от всех своих знакомых путем. Если честно, я и сам удивился этому не меньше нее.