– Ты никогда не думал, что станешь писателем? – спросила я.
– И подумать не мог, – рассмеялся Ксандер. – Из таких, как мы, не вырастают писатели, как бы сильно мы втайне ни любили книжки.
– И все-таки у тебя получилось, – отметила я.
– Поверь мне, никто не удивился этому больше, чем я сам. – Он снова умолк. – Договор на книгу стал для Эйприл последней каплей. Она съехала прямо перед тем, как вышел мой первый роман, а через полтора года нам официально оформили развод.
– Она не смогла смириться с тем, что ты писатель? – спросила я. Мне это показалось странной причиной для развода.
– Она не хотела той жизни, к которой я тогда стремился. Ей хотелось осесть, завести детей, а меня стали звать на издательские мероприятия и ток-шоу. Но, думаю, точкой невозврата стала смена имени.
– Смена имени? – спросила я, хотя знала, что Ксандер Стоун – не совсем настоящее имя.
Он повернулся.
– Для Эйприл я всегда был Алексом Стоуном. Ксандера предложила Филомена, но ты наверняка уже об этом знаешь. – Он улыбнулся. – Сомневаюсь, что ты бы утвердила презентацию в книжном, не наведя предварительно справки.
– Кажется, припоминаю… что-то такое было на твоей странице в Википедии, – ответила я, делая вид, что не знаю этого наверняка. – А она, надо сказать, не отличается обилием деталей.
– Страницей занимается Филомена, – сказал Ксандер. – Я прошу ее по возможности не касаться моей личной жизни. – Он помолчал. – Так вот, не знаю почему, но история с именем стала для Эйприл последней каплей – этакое подтверждение, что я слишком сильно изменился и никогда не стану прежним.
Я какое-то время молчала, ожидая, что Ксандер продолжит рассказ, если захочет.
– Мне жаль, – наконец сказала я, когда поняла, что он закончил.
– Тебе не о чем сожалеть. Многие люди разводятся, а в масштабах вселенной мы разошлись весьма дружелюбно. Я иногда вижусь с братом Эйприл и знаю, что она счастлива, живет с мужем в Бермондси и ждет второго ребенка. Если бы мама не умерла в то время, когда я получил документ о разводе, я бы благополучно все это пережил, но…
– Скорбь – та еще дрянь, правда? – сказала я. Это была дурацкая банальная фраза, но я решила, что Ксандер поймет.
– Как ты справлялась? – спросил он. – После того как твой муж… – Он снова помедлил. – Не говори, если не хочешь.
– Поначалу я справлялась, потому что так было нужно. – Я опустила взгляд на свои яркие сапоги в снегу. – Как я уже сказала, с того момента, как Джо поставили диагноз, моя жизнь стала вращаться вокруг него – походы к врачу, лечение, поиски лучших средств. На работе все отнеслись с пониманием, я могла брать столько отгулов, сколько было необходимо, но, когда лейкемия Джо вернулась – спустя пару месяцев после того, как мы решили, что он в ремиссии, – я поняла, что мне нужен длительный отпуск. До того дня все усилия были направлены на то, чтобы Джо стало лучше, но в глубине души я уже понимала, что улучшения могут не наступить, и хотела провести с ним как можно больше времени. Работа подождет, а я была нужна Джо.
– А потом? – спросил Ксандер так тихо, что я его еле услышала.
– Я помню, как вышла из храма после отпевания и заметила начальницу. Это было очень мило с ее стороны – прийти и поддержать меня, но, увидев ее, я поняла, что больше никогда не вернусь на работу. Ты спросил меня, как я справлялась, но правда в том, что после смерти Джо у меня это не выходило. Когда он болел, было проще – я была нужна ему сильной, – но потом…
– Все развалилось, – сказал Ксандер тоном человека, которому это было хорошо знакомо.
– Скажем так, рассказ о твоей жизни… до того, как ты встретил Гаса…
– Тот, в котором я лежал в кровати, пил водку и точно показался тебе в этот момент невероятно привлекательным, – сказал он с полуулыбкой.
– Именно, – ответила я. – Что ж, мне это знакомо. Только я лежала на диване в халате и ела арахисовое масло из банки, пока из Йорка не приехала мама и не сказала, что нужно собрать вещи Джо и что-то решить с квартирой.
– Как ты поняла, что пришло время? – спросил Ксандер.
– Уехать из Лондона и продать квартиру?
Он кивнул.
– Мне кажется, это невозможно понять. Я знаю, что для многих людей самое трудное – собрать вещи любимого человека, но для меня это было не так. Я хотела, но не могла найти в себе силы. Месяцами жила на автомате, в тумане чувства вины. – Я прерывисто вздохнула, вспоминая, как была приклеена к дивану, как не могла пошевелиться и хоть что-нибудь предпринять. Порой, только оглядываясь назад, я понимала, насколько продвинулась с тех пор. – Что насчет тебя?
– С тремя сестрами и братом даже самые трудные задачи по плечу. – Он улыбнулся.
– Расскажи мне о них.
– Я самый старший, потом мой брат – он на полтора года младше, – и еще три сестры, чья единственная цель – превратить мою жизнь в страдания, – посмеялся Ксандер. – Не понимаю, как родители справлялись. С самой младшей сестрой у нас всего семь лет разницы. В моем возрасте у мамы было уже пятеро детей, и всем меньше десяти лет. Я даже представить не могу.
Я наблюдала за тем, как смягчается его лицо, пока он говорит.
– А я не могу представить, чтобы у меня были брат или сестра, – сказала я и спросила: – Семья для тебя очень важна, да?
– Я всегда чувствовал ответственность за них. Да и сейчас тоже, хотя они уже выросли и у всех, кроме меня и Айви, есть свои дети.
– Какая из сестер Айви?
– Младшая. Из всех только мы с ней учились в университете. Она изучала текстильный дизайн в колледже имени Святого Мартина[20] и сейчас работает в крупной модной сети. Ее мечта – работать в «Шанель».
– Вау!
– Она потрясающая. Все они на самом деле, хоть я постоянно на них жалуюсь. – Ксандер сделал паузу, после чего спросил: – Тебе не было одиноко расти единственным ребенком?
– Я, если честно, никогда об этом не задумывалась. К тому же в моем распоряжении был целый книжный магазин!
Впереди уже виднелась гостиница, и свет в окнах казался маяком тепла и надежды после прогулки по холоду и довольно гнетущей беседы. Но в то же время мне не хотелось, чтобы прогулка заканчивалась, – и не только потому, что нам вот-вот предстоит провести ночь в одном номере. Пока мы шли из деревни, я чувствовала, что могу говорить с ним о Джо так открыто, как не говорила ни с кем, и в глубине души не хотела возвращаться в гостиницу, не хотела, чтобы разговор прекратился.
– Можно задать тебе еще один вопрос? – спросил Ксандер, когда мы подошли к ступеням, ведущим ко входу.
Он повернулся ко мне, и наши взгляды пересеклись.
Я кивнула, во рту пересохло.
– Ты сказала, что чувствовала вину после смерти мужа, но почему? – спросил Ксандер. – Сколько прошло, три года?
– Три с половиной, – тихо поправила его я.
– Так почему ты до сих пор чувствуешь себя виноватой?
Как мне было ответить на этот вопрос? Я отвела взгляд, слезы обожгли глаза. Я вспомнила, как отвратительный больничный кофе капал в пластиковый стаканчик. Я снова была там, стояла у автомата с напитками, пока мой муж умирал в одиночестве. Думая об этом, я отстранилась от Ксандера и выпустила его руку – внезапно наша близость стала душить. Да, умом я понимала, что пора жить дальше, но меня не покидало чувство вины, и я не знала, что с ним делать. Я словно застряла на вечно кружащейся карусели: не сойти, не перевести дыхание.
Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но меня перебил громкий лай. Подняв глаза, я заметила Гаса. Пес стоял в дверях – видно было, что он совсем тут освоился.
– Эй, дружок, – позвал Ксандер, взбегая по ступенькам, чтобы взять пса на руки. – Ты что здесь забыл?
Тут появилась одна из девушек, которой мы оставили Гаса.
– Простите, мистер Стоун, – сказала она. – Думаю, он услышал ваш голос.
– Надеюсь, он хорошо себя вел, – отметил Ксандер.
– Лучше некуда!
Ксандер обратился ко мне:
– Я бы выпил бренди, чтобы согреться. Что скажешь?
– Бренди звучит отлично, – ответила я и проследовала за ним и Гасом к бару.
Мы с собакой сели на диванчик у барной стойки, а Ксандер вернулся к нам через несколько минут с двумя бокалами бренди. Какое-то время мы потягивали напитки в дружеском молчании.
– Ты спросил меня о чувстве вины, – наконец произнесла я.
– И тебе стоило сказать мне, чтобы не лез не в свое дело. Скорбь – дело личное, и я не должен вмешиваться.
– Меня не было рядом, когда Джо умер. – Я вздохнула. Мысли об этом все еще причиняли боль. Я почувствовала, как Ксандер придвигается ближе. – Я обещала, что не оставлю его, что буду с ним, пока он во мне нуждается, и не сдержала обещания.
Голос мой дрогнул, и я прикрыла глаза, чтобы не расплакаться. Рука Ксандера, теплая и успокаивающая, опустилась мне на спину.
– Я просто пошла за кофе. – Сделав еще один глубокий вдох, я открыла глаза и повернулась к нему. – Не думаю, что смогу когда-либо простить себя за это. Иногда кажется, что я снова обретаю себя, начинаю жить, но потом вспоминаю о том, что натворила, и все возвращается на круги своя, а я чувствую, что застряла на месте.
– Так вот что ты сейчас почувствовала? Когда Гас нас прервал? – спросил он.
Я кивнула.
– И поэтому тебе так трудно двигаться дальше?
– Неужели это так заметно? – Я попыталась улыбнуться.
– Пожалуй, только тем, кто понимает, через что ты прошла.
– Все вокруг считают, что я должна просто жить дальше. Мама и подруги уговаривают меня почаще выбираться из дома и начать ходить на свидания. Даже родители Джо считают, что мне пора перестать жить как монашка. Но как жить дальше, если от одних только воспоминаний о том дне я до сих пор цепенею?
Я не собиралась рассказывать об этом Ксандеру, но что-то в нем заставило меня открыться, произнести это вслух; показать, насколько я продвинулась, и признаться, что иногда, как бы ни старалась, меня все равно затягивает назад.