– Царь, королевич кончается!
Царь, шатаясь, подошел к лавке и опустился на нее. Волнение не позволяло ему говорить. Потом он пересилил себя и встал.
– Поеду к нему… – глухо проговорил он. – А эту еретицу злую под стражу взять немедля!
Эта «еретица злая» была Кэтти. Однако взять ее не пришлось.
XXVIII. В путь
Часа за два-три до описанного в предыдущей главе разговора Авдотья Тихоновна только что попрощалась с Андреем Подкинутым. Он приходил сообщить ей, что дело идет на лад, что скоро, кажется, басурманка-разлучница погибнет люто. Боярыня выслушала весть эту довольно равнодушно: она уже привыкла слышать это «скоро», а между тем время шло, и муж ее по-прежнему проводил все вечера у своей «басурманки». Ей надоело ждать. Да, терпение ее истощалось. Ее измучили эти долгие, проводимые в одиночестве вечера, эти бессонные ночи. Ревность терзала ее. А Андрей говорит свое неизменное: «скоро!» и велит ждать. Знал бы он, каково это! Нужно скорее покончить с этим. Но как? Пойти самой к «басурманке»? Да, пойти… Пойти надо! – решила Авдотья Тихоновна и сейчас же спросила самое себя: а зачем? Разве это поможет чему-нибудь? Грозить ей? Молить ее? Молить. Упасть ниц перед нею, ноги целовать и умолять слезно, чтоб ослабила она свои бесовские чары, вернула ей милого мужа и любовь его… Неужели она не умилосердится? Али уж она вовсе без сердца? Не тронут ее ни мольбы, ни слезы? Господи! Да ведь человек же она! Да, пойду! Дорогу я хорошо запомнила – версты две по Троицкой дороге, потом полем по тропке… Иду! Мужа теперь у нее нет – во дворце он, никто ни там, ни здесь не помешает… Погода ненастная – идет дождь со снегом вперемешку, надо телогрею[20] надеть… Где телогрея?.. Фу! Забыла! Ишь, голова не тем занята… Хоть холопку зови да спрашивай!.. А-а! Вот она!.. Она согреет и от дождя защитит… Ну, Господи благослови, пойду! Что это, нож лежит? Как попал сюда? Холопка забыла, должно… Взять его разве – в дороге мало ль что случиться может? Или нет, не стоит… Нет, лучше возьму…
Авдотья Тихоновна спрятала под полу телогреи острый клинообразный нож.
– Куда, боярыня? Прикажешь лошадь запрячь?.. – спросила холопка, увидев вышедшую в сени Авдотью Тихоновну.
– Нет, не надо… Я пройдусь немного…
– Дождь идет, и ветер есть… Непогодь страшенная!
– Ничего, я недалеко… А придет боярин, скажи – у боярыни голова болела, так она пошла пройтись маленько; авось, боль утихнет.
– Серчать, пожалуй, станет, что одна-одинешенька ты пошла. Увидят знакомцы, срамить, скажет, станут: ишь, жену в людях толкаться пускает! Как мне быть тогда?
– Молчи себе, вот и все… Да он и не спросит! – с горечью добавила она и вышла из сеней.
Труден был путь Авдотье Тихоновне. Еще пока по городу шла – все ничего, а как выбралась на открытую дорогу – беда, как трудно идти стало! Ветер дул прямо навстречу, хлестал в лицо мелким дождем и снегом, ноги вязли в невылазной осенней грязи. Но молодая боярыня бодро шла вперед. Мысль, что с этого дня жизнь ее изменится и вернется любовь мужа, а с нею и счастье, подкрепляла ее. И чем ближе боярыня подходила к дому «басурманки», тем больше росла ее уверенность в удачном исходе.
– Вон тропка узенькая с дороги сворачивает… Сюда? Да, вон вдали и дом виднеется…
XXIX. Победила
Кэтти сидела перед столом, выронив из руки перо, и смотрела не на лежавшую перед нею рукопись, а в сторону, в окно, слюда которого теперь, как сетью, была покрыта мелкими дождевыми каплями.
Сегодня ей не работалось: ей мешали думы, ничего общего с занятиями не имеющие. Что за чудный вечер вчера она провела с Павлом! Хорошо, что она не вполне подчинилась воле своего старого деда Смита и не затворилась от света и жизни. У ней теперь дрожь пробегает по телу при мысли, какая бы холодная жизнь ей предстояла! Брр!.. И думать о ней не хочется! Тут столько счастья, а там ничего, кроме мрачных сводов комнаты и пожелтелых пергаментов… Да, жизнь хороша! Надо только уметь жить, это значит: уметь любить. В любви – все! Говорят, в любви часто скрывается и горе… Быть может, но ей она принесла одну только радость. Каждое слово, каждый взгляд милого только подбавляет счастья. Вчера, например, он засиделся очень долго; когда поднялся нехотя, чтобы уходить, и сказал ей: «До свиданья!» – его ноги, казалось, приросли к полу, не шагали к двери, и он посмотрел на нее таким тоскующим взглядом, так сердце его болело, что надо ее покинуть, что за один уж взгляд этот она полюбила бы его, если б и без того не любила так, сильнее чего нельзя любить. Она подбежала к нему и обняла его. И он крепко-крепко сжал ее на прощание и убежал поскорей, боясь, что опять не выдержит, опять вернется.
Послышались чьи-то шаги.
– Это ты, Степанида? – не оборачиваясь, спросила Кэтти.
Шаги замолкли, но ответа на ее вопрос не было.
Тогда девушка обернулась. Она увидала перед собою женщину, одетую в промокшую, забрызганную грязью телогрею. Женщина молча смотрела на Кэтти. Англичанка была изумлена этим неожиданным появлением.
– Кто ты? Что тебе? – спросила она.
Когда Авдотья Тихоновна увидела «басурманку-полюбовницу» мужа, заметила ее красоту, ревность змейкой пробежала по ее сердцу. Все былые намерения были позабыты. Не молить ей уже хотелось эту красавицу, ей хотелось вцепиться в ее белую шею и придушить ее.
– Я – жена Павла… – глухо проговорила боярыня.
– Жена Павла?.. Жена Павла?.. – бормотала девушка, точно с трудом соображая.
– Да, жена полюбовника твоего, басурманка-разлучница! Жена его! – шипела она, наклоняясь совсем близко к англичанке.
Та опять повторила:
– Жена, – и сама думала в это время: «Какие злые глаза у этой женщины».
– Жена! Жена! Или ты думала, у него нет жены? – теперь уже кричала в бешенстве Авдотья Тихоновна. – Я пришла затем, чтоб взять его от тебя. Отдашь ли ты мне его, разлучница, вернешь ли мне его любовь, тобой украденную? Ну-ну, злодейка, отвечай!
Кэтти пугал дрожащий от бешенства голос незнакомки, ее сверкающие глаза.
– Отдать Павла?.. – прошептала она.
– Да, да! Павла! Моего Павла!
Вдруг девушка поднялась с сиденья и выпрямилась во весь рост. Яркая краска залила ее лицо.
– Не отдам! – резко отчеканила она.
– Не отдашь, не отдашь? – крикнула боярыня, и рука ее сжала ручку ножа. – Не отдашь!
– Не отдам! – по-прежнему повторила англичанка.
– Так вот же тебе, змея-разлучница! Вот! Вот!
И нож раз, два и три погрузился в грудь Кэтти.
Девушка испуганно вскрикнула, схватилась за грудь и упала.
Авдотья Тихоновна поспешно удалилась. Когда она шла к Кэтти, дверь в сени была открыта и Степаниды не было, как не было и Касьяна у ворот, благодаря чему ей и удалось незаметно пробраться; на возвратном пути ей также посчастливилось.
Выйдя на дорогу, она посмотрела на свою одежду: телогрея была забрызгана кровью.
«Ничего, дождь смоет… А встречные в такую погоду не заметят… – успокоила она себя. – Я убила ее, – продолжала она размышлять. – Эх, зачем я взяла нож с собой? А, впрочем… Чего жалеть? Одной басурманкой стало меньше на свете. Теперь не будет мужей с женами разлучать!..»
И место минутного раскаянья в душе боярыни заступила жгучая радость, как после одержанной победы.
XXX. Тяжелая утрата
Когда Авдотья Тихоновна вернулась домой, мужа еще не было дома. Она постаралась проскользнуть мимо холопки так, чтобы та не заметила грязи и крови – которая, впрочем, была уже почти смыта дождем, – покрывавших ее одежду.
Переодевшись, она велела приготовить себе сбитня. Только теперь она могла хладнокровнее обдумать свой поступок. Гнев ее прошел, и то, что казалось ей под его влиянием чуть ли не славной победой, теперь вырисовывалось в надлежащем свете. Она теперь уже не говорила про себя: «Э! Одной басурманкой стало меньше!» – она говорила: «Я убила человека!» Совесть проснулась, и боярыне впервые пришлось испытать, что значат ее мучения. Теперь она с радостью вернула бы прежнее положение: пусть бы муж целые вечера проводил у своей полюбовницы, только б мир душевный былой вернуть. Пусть тоска будет в душе, только б голос этот не шептал: «Ты убила! ты убила!» Раньше она была чиста, муж – виновен; теперь она стала куда виновнее его. А кара за злодейство? Правда, убита басурманка-знахарка, но все ж ее могут судить и предать казни. Скорее бы муж вернулся – она кинется к ногам его, все расскажет… Ай, нет! Лучше бы дольше не приходил, ей страшно встретиться с ним.
Павел Степанович вернулся домой, когда уже начинало темнеть.
Авдотья Тихоновна стояла ни жива ни мертва. Знает он или еще нет? Но муж равнодушно взглянул на нее, сказал, что зашел из дворца к приятелю, пообедал у него и засиделся, спросил сбитня и уселся к столу пить его.
У боярыни мало-помалу отлегло от сердца. Она попробовала заговорить:
– Устал?
– Устать не устал, а вот не спал после обеда, так в сон клонит.
– Так ты попей сбитеньку да и ложись пораньше.
– Нет, мне ехать надо.
– А, ехать, – упавшим голосом проговорила боярыня, поняв, куда ему надо ехать, и отошла от мужа.
Павел Степанович, выпив сбитня и побыв недолго дома, уехал. Конь боярина, привыкший каждый вечер свершать одну и ту же дорогу, бежал, не требуя указаний; он проскакал две версты и сам свернул на знакомую тропку.
«Вот, чай, Катеринушка ждет меня, не дождется, сердешная, – думал Белый-Туренин, подъезжая к дому. – Ну, я ее зато жарче расцелую».
Его удивило, что ворота двора были широко распахнуты.
– Стар стал Касьян, забывчив. Надо будет другого нанять, а то какой это страж! Хоть его самого унеси! Да где он?
Павел Степанович всматривался в темноту двора. Он хотел уже двинуться к крыльцу, не видя сторожа, когда услышал оклик:
– Боярин?
– Я. Это – ты, Касьян?
– Я.
– Где ты?
– Да я спрятавшись. А ты, боярин, в дом не иди – послушай, что скажу.