– Я не лгала вам. – Я резко шагнула вперёд, и Сенджу накренил голову вбок, изображая любопытство, хотя глаза его, дымчатые, оставались пугающе пустыми. – Несмотря на то что цель нашего визита в Сердце была иной, я говорила правду насчёт того, что надеюсь однажды привести людей и драконов к миру. Если нам удастся остановить Красный туман, а заодно доказать, что вина за него лежит не только на людях, то, быть может, мы бы смогли начать все сначала.
– Быть может, – согласился Сенджу. – Но после того, что было, драконы всё равно больше никогда не забудут об осторожности. Не забывайте о ней и вы. Не стоит говорить о своих подозрениях сородичам в лицо. Увы, но драконы всегда были и будут существами инстинктов.
Я кивнула, хотя уже не была так уж солидарна с этим утверждением: иногда, оказывается, неосторожность могла принести благо. Маленькая чешуйка легко решила проблему неразговорчивости драконов: было достаточно показать её, чтобы они начали рассказывать даже то, что рассказывать не хотели. Жестоко? Жестоко. Даже бессердечно – заставлять кого бы то ни было снова и снова вспоминать трагедию прошлого… Но иного выхода, как и сказал Солярис, у нас не было. Лишь тот, что предложила я, – лишь сейд.
Именно поэтому все последующие дни Солярис пропадал на улицах Сердца, показывая встречным драконам дар Сенджу и расспрашивая их о том, что они помнят из того злополучного дня восемнадцатилетней давности. Первое время я ходила вместе с ним, но истории о детях, мучительно умирающих на родительских руках, изматывали. Солу наверняка приходилось и того хуже – чужие воспоминания неизбежно пробуждали у него собственные, – но он стойко выслушивал все истории до конца, пока в какой-то момент не отправил меня обратно в гнездо. «Это ведь я пообещал тебе, что мы управимся с Красным туманом за неделю. Так предоставь работу мне», – сказал он перед тем, как передать меня под опеку Мелихор и пропасть на несколько часов в многолюдных кварталах с перламутровой чешуёй в кулаке.
Кроме нашего плана, ничего больше не изменилось. Даже наши отношения с Солом, которые я тщетно пыталась вытеснить из мыслей более насущными заботами, остались прежними. Тот поцелуй под ветвями вистерий стал не только первым, но и единственным – ничего подобного с тех пор не случалось. Перемены, которые я замечала в Солярисе, были практически неосязаемыми и заставляли меня сомневаться в том, что они происходят на самом деле. Казалось, Сол тщательно контролирует свой тон и голос, не повышая его ни на меня, ни при мне; он стал чаще поправлять мои волосы, как будто ему постоянно не нравилось, как они лежат, и позволил себе стоять ко мне на людях чуточку ближе, чем прежде, – уже на расстоянии не вытянутой руки, а вполовину меньше.
То, что между нами и впрямь что-то происходит, по-настоящему подтверждало лишь то, что это каким-то образом заметили все остальные. Мелихор стала не только принаряжать меня в традиционную одежду Сердца, но и красить, подобно сородичам, а шутки Сильтана стали в два раза язвительнее и острее. Альта же всего за час успела выстроить совместные планы на несколько десятилетий вперёд, и даже недовольство её мужа Борея не охладило её пыл. Для последнего меня будто не существовало вовсе: он покидал комнату каждый раз, как я появлялась в зоне его видимости, из-за чего все мои знания о нём, накопленные за пару дней, ограничивались тем, что именно его внешность (не считая плоского лица и квадратной челюсти) передалась всем его детям.
– Не обращай внимания, – отмахивалась Альта каждый раз, когда я снова и снова предпринимала попытку заговорить с Бореем, а он просто отодвигал меня в сторону и уходил.
Прямо как сейчас, когда я пришла к обеденному столу, за которым Борей потягивал длинную резную трубку, какие раскуривали у нас в Дейрдре в летний Эсбат. Над ней вились пузыри густого золотистого дыма, разнося по гнезду пряность табачных листьев. При виде меня Борей выдохнул этого дыма так много, что я, разгоняя его рукой, даже не успела заметить, как и куда он исчез.
– Ох… После гибели Юты Борей так и не оправился, – продолжала Альта, пытаясь смягчить моё негодование. – Поверь, он ведёт себя так не из-за того, что ты ему не нравишься. Борей и в молодости никого не подпускал к себе, из-за чего мне самой пришлось добиваться его расположения. Тем не менее за железным фасадом скрывается хрустальное сердце. В глубине души Борей уже давно принял тебя, Руби. Я в этом уверена!
«Как-то слабо верится, учитывая то, что он не смог принять даже родного сына», – подумала я, но на деле скромно улыбнулась, глядя на крупного дракона, будто бы покрытого металлическими доспехами вместо чешуи, который вдруг показался на выходе из гнезда и рывком устремился ввысь. Голубая штора в проёме, вздёрнутая сквозняком от размаха его крыльев, колыхалась ещё несколько минут.
– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа…
Пускай я и не собиралась использовать сейд раньше, чем истечёт наш с Солярисом договор, я должна была подготовиться к любому исходу. Именно поэтому уже спустя день безделья я не только дословно вспомнила ритуал Хагалаз, но и выучила каждый петроглиф на стенах усыпальницы. Я также выучила каждый выступ, вырезанный в выбеленных костях, каждый угол монолитного саркофага и каждую свечу под потолком, которые научилась различать с закрытыми глазами по одному лишь аромату. Те тонкие, что капали воском на статую Дейрдре, обрамляя её голову короной, источали цветочную сладость, какая исходит от сирени или весенней вишни. Свечи потолще, что раскачивались по углам на тонких цепочках, пахли горечью водяного трилистника, а те, что дрожали над центром усыпальницы, – перечной мятой и гвоздикой, будто ты прогуливался по центру зимней Столицы. Именно под ними я, примеряясь, решила расположить зеркало, которое требовалось для ритуала Хагалаз. Правда, его ещё предстояло купить… Как и те две вещи, одна из которых олицетворяла бы тайну, а вторая – её разгадку.
В детстве весталка часто запугивала меня сказкой о маленькой Мариль – дочери вёльвы, которая, не в силах дождаться своего совершеннолетия, стала практиковать ритуалы сейда в тайне от семьи. Всё закончилось тем, что, наколдовав себе золотые косы, Мариль побежала через лес к матери, желая похвастаться новообретённым мастерством, и пала там жертвой охотника. Тот отрубил ей голову, чтобы продать золотые косы на рынке. «Знай, чем может обернуться то, что ты делаешь, иначе не делай вовсе», – поучала весталка. Но точно ли я знала, что делаю в этот раз? Вдруг я запомнила что-то неправильно? Вдруг я стану Мариль?
– Ты снова пахнешь воском и травами, – как всегда заметил Солярис, позволяя мне зарыться в бархатной ткани под его боком после того, как я весь день бродила по рынку, присматривая ритуальные дары, но так и не осмелилась ничего купить.
Забавно, что спальня Сола и впрямь напоминала гнездо. Как и в башне в Столице, всюду были разбросаны обветшалые вещи, в которых ни я, ни другие не видели той прелести, какую видел Солярис. В центре же, между нагромождением тумб, бочек и пыльных диковинок, всё было застелено одеялами разных цветов и размеров. Некоторые из них представляли собой обычные тряпки из мешковины в пёстрых заплатках и с торчащими швами, а некоторые – шёлковые отрезы из самого Ши и волчьи шубы, какие в Круге могли позволить себе лишь представители высокородных домов. Все эти ткани, скомканные и запутанные, образовывали огромную и мягкую подстилку с воронкой посередине, улёгшись в которую можно было почувствовать себя птенцом. Только вокруг всегда было темно – лишь потолок, под которым раскачивались болотные огни, служил источником света, – а в гнезде этом всё-таки жила никакая не птица, а дракон.
И я. С недавних пор, когда Мелихор стала притворно скулить, что ей и Маттиоле сделалось слишком тесно на одном камне со мной.
– Осталось ещё три дня, – посчитал Солярис, подложив одну руку под бледную щёку, чтобы наши лица оказались напротив, когда он тоже улёгся на бок. – Сегодня я нашёл драконицу, которая помнит, что несколько сородичей много лет назад проявляли интерес к человеческому сейду и даже привозили в Сердце вёльв.
– И?
– Проблема в том, что эта драконица уже начала каменеть, и первое, что поддалось окаменению, – её язык. Из-за этого не получается разобрать имён…
– Ну да, конечно. А потом Вельгар говорит, что драконам не нужны ни книги, ни письменность, – тяжело вздохнула я. – Какой толк помнить всё на свете, если ты не можешь об этом рассказать?
– Если она знает, то наверняка знает и кто-то ещё. Кочевник и Сильтан улетели в Луг сегодня, чтобы попробовать разузнать что-либо там.
– Кочевник?! С Сильтаном? А я-то думаю, чего в гнезде так тихо стало! И на ужине никто не чавкал. Но кто только додумался отправить их вместе?
– Я конечно. – Солярис смеялся редко, но когда делал это, сердце у меня замирало. Из-за этого было ещё тяжелее говорить о Красном тумане и тайнах, тем более что… – Кстати, Мелихор заметила, что ты часто гуляешь по рынку, словно ищешь там что-то. Руби, если ты вдруг…
– Снова поругался с Бореем? – прервала его на полуслове я, радуясь, что не спросила об этом раньше и сохранила за собой отвлекающий маневр.
– Что? – Сол растерялся, застигнутый врасплох, но быстро сориентировался. – Как ты узнала? Опять подслушивала?
Я покачала головой и молча ткнула пальцем в его шею: ту плотно облегала повязка из льняной ткани, что прятала бугристый след, оставленный ошейником.
– Ты никогда не стеснялся своего шрама прежде.
– А ты никогда не раскрашивала лицо. – Сол вдруг придвинулся и обхватил мой подбородок агатовыми когтями, заставляя задрать голову. Его глаза светились в темноте, пока очерчивали взглядом все те узоры, которые вывела красными чернилами Мелихор под моими ресницами. – Традиционный раскрас а’ша… Прямо как у меня. Даже догадываюсь, чья это работа. Не хочешь смыть его перед сном?
– Нет, – ответила я, проглатывая зевок. – А что? Хочешь, чтобы смыла?