дорваться: – Я очень скучаю по Матти и Гектору. Не могли бы вы, драгоценная госпожа, как-нибудь… поспособствовать нашему воссоединению?
– Так разве Гектор не навещал тебя вчера? – спросила я озадаченно, ведь совсем недавно Гектор, снаряжая гнедых лошадей и помогая мне проводить Ясу с Дайре в путь, хвастался передо мной новым стеклянным флаконом с сывороткой.
Приготовленную по усовершенствованному рецепту из Сердца, эту сыворотку можно было принимать внутрь, а не вводить иглой подкожно, вдобавок и действия её хватало на целый месяц, а не на день. Быть может, в этом и заключалась проблема? Ведь теперь поводов встречаться у Ллеу с Гектором резко поубавилось… И последний не сказать чтобы искал их: разочарование в старшем брате, которое заставило Гектора выбежать из тронного зала во время судебного слушания, всё ещё трещало в воздухе, когда они ненароком пересекались где-нибудь в коридорах.
– Гектор – добрый малый, – сказал Ллеу, отвернувшись от меня к плоскому алтарному столу, и по крайней мере в этом я была с ним солидарна. – Хоть я и считаю, что добрым в нашем мире быть нельзя, коль хочешь выжить, я рад, что Гектор именно такой. Он всегда был снисходителен ко мне, возможно, даже больше, чем я того заслуживаю. Братские узы всегда такие – крепкие, не рвутся, ибо узлы на них завязывают поступки, а не слова. А вот узы брата с сестрой… Они другие. Тонкие и слабые, как сами женщины – то есть, г-хм, большинство женщин, – потому и нуждаются в куда более мягком обращении. Я не понимал этого до сей поры, а теперь Маттиола… Она…
– Не желает тебя видеть, – закончила я за Ллеу, и на мгновение его лицо исказила не то злоба, не то досада. Так выглядят дети перед тем, как зайтись плачем, когда считают наказание несправедливым. Но справедливости во всём, что сейчас происходило с Ллеу, уж точно было больше, чем в его решении запереть Маттиолу в комнате с решётками на окнах, откуда я вызволила её сразу после того, как вернулась к жизни и села на отцовский трон. – Прости, Ллеу, здесь я ничем не могу помочь тебе. Но повинную голову меч не сечёт. Ты уже каялся перед Матти и сделал всё от тебя зависящее. Теперь решать судьбу ваших уз – рвать их или скреплять – предстоит ей.
Я развернулась на носках башмаков, давая понять, что разговор окончен, и быстро покинула Безмолвный павильон. Вершить судьбу континента было для меня достаточной ношей – не хватало ещё вершить судьбу своих друзей! Самой Маттиоле тоже было попросту не до этого.
После того как она стала моим полноправным сенешалем, свободного времени у Матти хватало разве что поспать, помыться и иногда погадать со мной на углях вечерком, дабы отвлечься от суеты и узнать потехи ради, что грядёт к нам вместе со следующим днём. Она много суетилась, как всегда, без умолку болтала и колко подшучивала, когда заставала меня с Солярисом наедине, даже если в этом не таилось никакого подтекста и мы просто разговаривали, сидя по разные стороны лавки. Словом, Матти была вполне довольна своей новой жизнью, и в ней уж точно не было места для Ллеу, пока он такой. Пока он не признает, что любовь его ядовита и что именно этот яд угрожал его семье в первую очередь, а не сахарная болезнь или высокомерие господ.
К тому же, не разверзнись между Ллеу и Матти эта пропасть, маловероятно, что она осмелилась бы так открыто лелеять в руке сапфировый медальон и мысли о Вельгаре, как делала это прямо сейчас, думая, что её никто не видит.
Перед окнами северного крыла Рубиновый лес лежал как на ладони. Маковое поле, протянувшееся вдоль всей его кромки, казалось с такой высоты у`же, чем передник хангерока. Потому и создавалось ощущение, будто лес растёт к замку вплотную – протяни руку, и ухватишься за остроконечные листья, шепчущие на ветру о тех жертвах, что его породили, и о белоглазой вёльве, живущей в его глубине. Оттого большая часть спален, расположенных в северном крыле, пустовала: местная прислуга была настолько суеверной, что отворачивала взгляд, даже когда просто проходила мимо окон – и их даже не очищали от пыли. Чистыми стёкла оставались только в альковах, где стояли нефритовые скамьи и где я пряталась в детстве, сбегая от весталки. Там же сидела Матти, мечтательно улыбаясь самой себе.
– Она уже почти час не двигается, – раздался шёпот над моим ухом, когда я притаилась за углом коридора, подглядывая.
Как-то раз Солярис пошутил, что Гектора не родили, а выковали в горне, ведь как иначе объяснить то, что запах огня и железа так сильно въелся в его кожу? Доля правды в том была: благодаря запаху я и сама учуяла Гектора, ещё когда он поднимался по лестнице. За эти полгода его лицо усеяла целая мириада новых веснушек, а мышцы приобрели рельеф и сделались бугристыми, как у мужчины, хотя Гектор только в месяце нектара справил шестнадцатилетие. Несмотря на свежий вид и чистую одежду, он выглядел усталым. Вероятно, только закончил работу в кузнице. Теперь она не ограничивалась ковкой одного лишь оружия: Гектор также мастерил разные приспособления по драконьим чертежам. Именно благодаря ему в некоторых башнях появились круглые бляшки с железными стрелками, указывающие время вместо песочных или солнечных часов, а добрую часть факелов сменили болотно-зелёные огни в стеклянных коробах.
– Как думаешь, Матти заболела? – забормотал Гектор, тоже вытянув голову из-за угла. – Может, стоит позвать лекаря?
– Ох, Гектор. – Я улыбнулась, умилённая, и тихонько похлопала его по плечу. – Боюсь, любовь – болезнь неизлечимая.
– Какая ещё любовь?! – скривился он, резко повысив голос, и я шикнула, боясь, что Матти услышит. Мне не хотелось быть той, кто откроет Гектору глаза на очевидное, поэтому я уклончиво ответила:
– Такая же, какая всё время следует за тобой по пятам.
– А?
Гектор обернулся. Его глаза – зеленее, чем Изумрудное море, – испуганно округлились, будто он увидел за собой на лестнице тень дикого медведя, а не девочки с косами и веретеном на пояске. Впрочем, то рвение, с которым Тесея преследовала Гектора, и впрямь наводило жуть, как и её завидные способности охотника, перенятые от старшего брата. Кралась Тесея бесшумно, легко сливалась с окружением и пряталась так хорошо, что почти никогда не попадалась. Всё, что могло её выдать, – смущённое хихиканье, с которым она сразу сбегала, стоило Гектору не вовремя повернуться. Прямо как сейчас.
– Знаешь, Тесея отлично шьёт, – прошептала я, пытаясь справиться со смехом. – И хозяйка хорошая, Кочевник говорил. Из неё получится славная жена!
Щёки Гектора налились пунцовым.
– Что ты такое говоришь! Ей всего десять.
– Двенадцать, – поправила я. – Ты всего на четыре года её старше.
– Вот именно! Целых четыре года! Она ещё совсем дитя.
– Зато теперь ты понимаешь, каково мне, – усмехнулась я, и Гектор растерянно заморгал.
– Что? В каком смысле?
Я прикусила себе язык и уж больно хотела извиниться за неуместную шутку – в конце концов, кому, как не мне, знать, что мы не выбираем, кого любить. Но голос Матти из-за угла спас меня от позора, а Гектора – от уязвлённого самолюбия:
– Долго вы там копошиться будете, как блохи? Волки в зимний Эсбат и то тише воют!
Мы оба втянули головы в плечи и покаянно вышли из-за угла.
Оставшись сидеть в алькове, Матти повернулась к нам и многозначительно нахмурилась. Если она услышала, как мы обсуждаем Тесею, то наверняка слышала и то, как мы обсуждали её саму. Тем не менее вертеть в пальцах сапфировый медальон Маттиола не перестала, да и не сердилась вроде бы. Звенья золотой цепи позвякивали, а сам камень, чья форма напоминала жёлудь, расписывал альков васильковыми бликами. Только настоящие драконьи драгоценности могли так сиять: даже алмазной песчинке, привезённой из Сердца, было достаточно одного зажжённого серного черенка, чтобы озарить светом целый зал.
– Мы не хотели нарушать твой покой, Матти, – сказала я извиняющимся тоном, ступив к ней в альков.
– Какой уж с вами покой, – вздохнула она, подперев ладошкой подбородок с очаровательной ямочкой под нижней губой. – Разве что посмертный.
Маттиола снова повертела в руке медальон, под цвет которого будто специально подбирала платье, и я заметила, что на коленях у неё, оказывается, лежит наполовину исписанный рунами пергамент, а рядом – стопка писем и воронье перо с уже высохшими чернилами.
Так вот почему она прячется здесь! Неужто ведёт с кем-то переписку?
– Ну, чего стоите? Присаживайтесь, коль пришли.
Матти пододвинулась, освобождая мне и Гектору место на скамье. Та была длинной и изогнутой, охватывала три-четыре окна в ряд, но половину её занимали раскинувшаяся юбка Маттиолы и те самые письма, мятые и неаккуратно сложенные. Я не удержалась и развернула одно из них, пока Гектор пытался пристроиться на самом краешке, ничего не задев и не сломав (он рос так быстро, что сам не успевал к этому привыкнуть).
– Ох, боги! Чьё это? – ахнула я, пробежав взглядом по строчкам: корявым, размазанным, где руны путались между собой, образуя какие-то бессвязные предложения неправильной длины и формы. – Если бы Солярис писал с таким количеством ошибок, я бы от него отреклась!
Маттиола встрепенулась и выхватила у меня письмо, не дав Гектору, вытянувшему шею, тоже подглядеть.
– Он всего полгода учится! – фыркнула она. Чёрные локоны, вьющиеся по бокам от фарфорового лица, всколыхнулись, как от ветра, хотя поблизости не было открытых окон. – Это сейчас общий язык кажется нам простым, а вспомни себя в детстве…
– Подожди… О ком ты говоришь? – нахмурился Гектор, и я закусила нижнюю губу, уже зная ответ.
«Читать и писать? Драконам не нужно ни то ни другое!» – заявил Вельгар однажды, пытаясь унизить Соляриса и человеческий быт, который тот вёл. Всё, что было привнесено в драконий мир людьми, он априори считал бесполезным и отвратительным. Но, видимо, лишь до тех пор, пока оно не понадобилось ему самому.
– Я догадывалась, что ты поддерживаешь связь с Вельгаром, раз тот продолжает посылать тебе дары, но письма… – выдохнула я потрясённо и оглядела кипу на скамье ещё раз.