Вокруг резко потеплело: жар тела Соляриса согревал снаружи, а жар его слов – изнутри. Острые когти переставали быть такими уж острыми, когда касались меня. Сол бережно перебрал ими мои косы, а затем притянул к себе за затылок, и уютное урчание, похожее на кошачье, завибрировало в его груди. Несколько минут мы просто стояли так, обнявшись под листвой рубиновых деревьев, и мои руки, покоящиеся вместе с головой у него под шеей, наконец-то перестали мелко дрожать, как дрожали с той самой минуты, когда был сорван летний Эсбат.
– Он коснулся тебя, драгоценная госпожа, без твоего разрешения, – прошептал Солярис мне на ухо, и его дыхание, словно сладкий мёд, обещающий спасение от жажды, заставило меня потянуться навстречу. – За это я убью его, а не из ревности.
– Оно только у тебя есть, – напомнила я. – Моё разрешение. Воспользуйся им. Пожалуйста.
Должно быть, я звучала жалко, умоляя Сола поцеловать меня, потому что он впервые не колебался ни секунды. Длинные белоснежные ресницы защекотали мне щёки, когтистые пальцы спустились на бёдра, а рот прижался к моему рту. И хотя целовал меня Сол так же, как и всегда, – мягкие губы, острые зубы, едва осмеливающийся касаться язык, – что-то изменилось. Отчего-то мне показалось, что Сол не только злится, но и боится тоже – не за себя, а за меня. За то, что может произойти, если это нечто снова посягнёт на меня, подберётся так близко, а никто и не заметит. Мы оба знали, что рано или поздно это произойдёт, ведь Совиный Принц нас предупреждал. Ведь это свойство всякого зла – возвращаться.
Солярис осторожно прижал меня к клёну, и дышать стало ещё тяжелее. Мои пальцы, спустившись с жемчужных волос, нащупали шнурки однотонной рубахи и чешуйки, царапающиеся под ними.
– Ой, как неловко-то!
Обычно Солярис отскакивал, стоило кому-то застать нас вместе, но сейчас же прижался лишь теснее и, отодвинув назад рукой, загородил собою. Губы его горели, пульсировали красным цветом, похожие на королевские маки на белом мраморе окаменевшего лица. Нам обоим, случайно потерявшимся друг в друге, потребовалась почти минута, чтобы прийти в себя и признать в неказистой тени у реки женщину, а в женщине – старую знакомую вёльву.
– Хагалаз! – выдохнула я с ликованием. Нашлась!
– Милые бранятся – только тешатся, да? – ощерилась она, продолжая наполнять плетёную корзинку корнеплодами и древесными грибами, которые отковыривала со стволов деревьев прямо ногтями. Под ногти, длинные и закрученные, уже забились кора и грязь. – До чего отрадно видеть молодых! Прямо душа поёт! А уж когда союз такой красивый, необычный… Дракон и человек. Хорошая из вас сказка получится, добрая, поучительная. Вы никак на свадьбу пригласить меня пришли, а? Или стряслось что? Просто так ведь обо мне и не вспомните!
Белая кошка с золотыми глазами выскочила из чащи, приветливо мяукнула и в один прыжок очутилась у Хагалаз на плече. Хвост, длинный и гладкий, словно узкая шёлковая лента, обвился вокруг её шеи поверх амулетов из беличьих черепков. Как и Рубиновый лес, что был её вечным пристанищем, Хагалаз тоже не изменилась: всё такая же белоглазая, точно лишённая зрачков, с синими губами и угольными узорами по лицу, обрамлённому полуседыми волосами. Не зря Матти отказалась от затеи дарить ей платья, ведь даже сейчас, собирая лесные гостинцы, Хагалаз разгуливала босиком, и юбка с разрезом волочилась за ней по земле, расшитая рунами, какие покрывали и её руки, и шею, и даже лодыжки. Маттиола бы точно пришла от такого в ужас! Не говоря уже о лоскуте пурпурной ткани, которой Хагалаз обвязывала грудь: судя по золотой тесьме, образующей дейрдреанский герб, она пошила себе наряд прямо из моего родового гобелена.
– Свадьбу в месяц нектара празднуют, уж поздно для неё, – произнёс Солярис, медленно отпуская меня, но по-прежнему вглядываясь в чащу вокруг.
– Ах, значит, всё-таки стряслось что-то. – Хагалаз повесила корзинку на локоть и придирчиво осмотрела её содержимое, раскачиваясь на пятках. – Что ж, думаю, этого вполне хватит для сытного ужина, чтобы аж трое смогли наесться.
– Я своей кровью за еду и кров снова платить не стану, – предупредил Солярис.
Хагалаз обиженно фыркнула.
– Значит, ужин будет только на одного. Тогда тем более хватит!
Хозяйка спрыгнула на пень, протяжно мяукнула и дёрнула хвостом, будто приглашая пойти за Хагалаз – та уже юркнула в чащу, не собираясь нас дожидаться. Прекрасно помня о том, как она любит ускользать и играть в догонялки, мы с Солом подхватили брошенный узелок и, забыв про хворост, помчались за ней.
На скрюченных ветвях позвякивали талисманы из розового кварца и соломенные куколки, смахивающие на те, что плела Тесея, но не простые и уж точно не для детских забав. Стоило неосторожно задеть их плечом, как Рубиновый лес рассыпался в звоне, похожем на мелодию колокольчиков. Листья будто смеялись, игривые, как дети, и дразнились нам вслед. А иногда вместо смеха слышался лязг мечей и топоров: вместе с кровью тысячи воинов корни деревьев вобрали в себя их предсмертные воспоминания. Чего только не видывал этот лес за века своей жизни! Но ещё больше, несомненно, видела его истинная хозяйка, чья тень убегала от нас в сумерках.
Бережно отодвигая ветки с талисманами рукой, чтобы, не дай боги, не повредить их, я то и дело спотыкалась о кочки или проваливалась на ухабах, хоть и старалась ступать за Солярисом шаг в шаг. К тому моменту, как чаща расступилась перед очищенной опушкой, даже на моей костяной ладони не осталось живого места от колючек и заноз.
Рубиновые деревья – клёны, вязы, дубы – обступали хижину Хагалаз, как бдительная стража, и ни лесная прохлада, ни тени, ни люди не смогли бы пройти мимо них без её разрешения. Именно поэтому сама хижина, ветхая и с двускатной крышей, покрытой глиной с необтёсанными белыми булыжниками вместо черепицы, не запиралась даже в отсутствие хозяйки. Дверь скрипела и раскачивалась, как будто тоже звала нас в гости. На гвоздях вдоль крыльца болтались блестящие латунные украшения с жемчугом и грачиными перьями, заставляя меня задуматься, откуда Хагалаз берёт столь редкие материалы, если не выходит из леса и более не принимает учеников (не принимает ли?..).
Невольно косясь на неглубокую чёрную яму в земле с обугленными в ней поленьями, я пересекла поляну и взобралась на крыльцо рука об руку с Солом. Подумать только: это всё, что осталось от того дня, когда я обменяла человеческую кожу на драконью чешую. Ритуальное кострище и длинная черта вдоль поляны по самой кромке, похожая на трещину, которую оставил первый удар моего хвоста сразу после превращения.
– Присаживайтесь, гости дорогие! Бульона? Чая? Не обращайте внимания на беспорядок. Я никогда не убираю.
Хагалаз усадила нас обоих за стол практически насильно: подвела к скамье и надавила на плечи с силой, несвойственной женщинам её лет. То, что она назвала беспорядком, на самом деле граничило с хаосом. Всюду громоздилась посуда и хозяйственная утварь: в маслобойке пенилось масло, в бочке созревала домашняя настойка, на поломанной прялке висело недотканное покрывало, а из ступок тянуло свежестью руты и сладостью бузинных ягод. Если принюхаться, то от них веяло ещё и железом, напоминающим запах крови – так пахли только ягоды, выросшие в Рубиновом лесу. Однако Хагалаз утверждала, что не употребляет здешние растения, не защищённые сейдом, в пищу… Значит, в ступках томился отнюдь не какой-нибудь соус или варенье.
Отодвинув ступки подальше, я незаметно отодвинула от себя и железные спицы для вязания с булавками, какие в деревнях нередко использовали не только для того, чтобы закалывать одежду или волосы, но и в качестве оберегов. Всё это добро благополучно пачкало дейрдреанский гобелен, который Хагалаз всё ещё использовала вместо скатерти. Не в силах смотреть на это, я перевела взгляд на створчатые окна, покрытые толстым слоем пыли, и заметила, что растений в горшках на них поубавилось: остались лишь кустики зверобоя, белены и душицы. Не то летом Хагалаз предпочитала домашним травам дикорастущие, не то к сейду взывала слишком часто.
– На, угощайся! А то слюной весь стол мне запачкаешь. Вижу же, как носом водишь и на котелок поглядываешь, хе-хе. Вкусно я готовлю, да? Соскучился по моей стряпне?
Хагалаз расшевелила кочергой фарфоровое пламя в очаге, белое и полупрозрачное. Дождавшись, когда чугунный котелок над ним забулькает и засвистит, подбрасывая крышку, она перелила его содержимое в миску и поставила её перед Солом. Вот только смотрел он всё это время на котелок не потому, что проголодался, а потому, что в котелке что-то барахталось и скреблось ещё с той самой минуты, как мы вошли.
Промычав невнятное «Спасибо», Солярис уставился на бледно-зелёный бульон, в котором плавали дольки картофеля и редиски. Выглядел он вполне съедобно, но я всё равно пересела от Сола на другой конец скамьи, чтобы Хагалаз ненароком не решила, будто я тоже хочу попробовать её супец. Однако надеяться, что мне удастся избежать её гостеприимства, было глупо: спустя несколько минут закипел ещё один горшок и передо мной очутилась дымящаяся пиала. К счастью, это был всего лишь чай.
В замке его тоже иногда подавали вместе с жирными блюдами вроде баранины, чтобы помог растопить масло в желудке. Я сделала насторожённый глоток и причмокнула губами, сравнивая послевкусие – горькое, свежее, как древесная живица. Кажется, то и впрямь была она, разведённая крутым кипятком. На дне плавали зелёные иголки и ягоды малины, засушенные с прошлого лета, а щепотка липового мёда превращала чай практически в десерт, хоть и своеобразный.
– Там случайно нет цикуты? – спросил Солярис, щёлкнув ногтем по моей пиале, и в голосе его уж точно разлилось побольше яда, чем в моём напитке.
– Ты чем-то недоволен, дракон? – Хагалаз зловеще сверкнула на него белой пеленой в глазах. – Я жизнь твоей ширен спасла, хоть и отняла её сначала! Да, это был риск, но где его нет, когда речь заходит о проклятиях? Ты благодарить меня должен, в ноги кланяться! Ишь, избалованный какой! Мало того что уже в третий раз сам ко мне приходишь и спасибо ни разу не сказал, так нос ещё воротишь.