– Солярис!
Я тоже шикнула на него, вспыхнув. Не хватало ещё, чтобы Хагалаз решила, будто мы заявились сюда отчитывать и попрекать её за оказанную помощь! Тем более что цикуту я тогда приняла почти добровольно, по нужде – иначе Сола было не заставить меня убить. Очевидно, вспомнив об этом и о том, зачем мы здесь, он резко присмирел. Посмотрел сначала на меня, потом на Хагалаз и глубоко вздохнул, будто храбрился перед тем, как опустить голову и сказать:
– Каюсь. Я проявил неуважение, шутка была неуместна. Спасибо, что помогла Рубин, когда она нуждалась в этом. За всё спасибо. И за твою изумительно вкусную похлёбку тоже.
Солярис неумело улыбнулся, из-за чего его верхние клыки смешно зацепились за нижнюю губу, и приподнял тарелку супа. Наблюдая, как он делает щедрый глоток бульона, от которого ещё минуту назад плевался, Хагалаз снова подобрела и просияла в ответ, демонстрируя зубы, почти такие же острые, какие были у Сола.
– Хороший мальчик, – похвалила она. – Ну так что? Зачем вы пожаловали ко мне? Вряд ли для того, чтобы смуту здесь наводить да чаи гонять.
– Хагалаз! Хозяйка Рубинового леса, вёльва и жрица Волчьей Госпожи, – заговорила я, откашлявшись, и встала из-за стола, забыв, что мы так и не выразили ей своё почтение должным образом. Хагалаз тем временем уже размешивала черпаком новый суп из наструганных грибов и корнеплодов в глиняном горшке, над которым, облизываясь, свешивалась белая кошка, усевшись на каминной полке. – Я в неоплатном долгу перед тобой, ибо это твой сейд помог мне выжить и остановить Рок Солнца. Несомненно, он искусен и неповторим, ни один другой сейд не превзошёл бы его, но…
– Но? – сощурилась Хагалаз.
– Но что-то пошло не так.
И я робко вытянула из-под заколки красную прядь, ставшую такой приметной, что мне было тяжко смотреть на себя в зеркало.
Больше всего на свете я боялась, что Хагалаз погонит нас из дома если не проклятиями, то веником, особенно когда я пустилась в запутанные объяснения. Начать я решила с того самого дня, как умерла, потому поведала абсолютно обо всём, о чём только можно было: о встрече с Совиным Принцем и его напутствии; о спокойных днях, прерванных неизведанной болезнью посевов и плодов, грозящих голодом селянам; о гибели двух тысяч хирдманов и увядшей Свадебной роще; о притворщике, ворующем лица, и о той песне, что, похоже, слышу, когда он где-то рядом. Я всё-всё рассказала ей, несмотря на то, как Сол сжал губы от обиды, когда понял, что есть вещи, в которые я даже его не посвятила. Он терпеливо черпал ложкой бульон и выливал его обратно, делая вид, что ест – благо Хагалаз была слишком увлечена моим рассказом, чтобы заметить это.
– И вот ещё, – закончила я наконец, выкладывая на свободный краешек стола тисовую ветвь, такую опавшую и ссохшуюся, будто она пережила с десяток зим, не увидев ни одного лета. – Так теперь выглядит священное древо в Столице. Так выглядит Увядание, которое пришло на землю после Рока Солнца.
Хагалаз швырнула черпак за бумажную ширму, которая разделяла её кухню с постелью и ночным горшком, отряхнулась и приблизилась к столу. Всё то время, что я говорила, она только кивала изредка. Однако стоило ей дотронуться до тисовой ветки кончиком грязного пальца, как Хагалаз тут же подскочила, заохала и выставила перед собой руки, будто ветвь могла на неё напрыгнуть.
– Какая дикость! Это же труп богини. Зачем ты его сюда притащила?
– Труп богини? – переспросила я, пряча ветвь обратно в узелок, когда Хагалаз красноречиво смахнула её со стола веником, брезгливо морщась. – Что это значит?
– То и значит! Кроличья Невеста умерла, вот и гибнет всё живое. Без неё природа тоже жить не хочет.
Цокнув языком, Хагалаз сняла моток старой ткани с дверцы поваренного шкафа, опустила его в бочонок с дождевой водой и принялась почти яростно оттирать ту часть стола, где лежал тис, словно я и впрямь запачкала его мертвечиной.
Вправо-влево. Вправо-влево. Я следила за её руками, драющими стол, и пыталась сосредоточиться, опустившись обратно на скамью. Голова разболелась, как от хмеля, и лишь спокойное лицо Соляриса, давящегося своим несчастным супом, заставило меня взять себя в руки. Раз он не паникует, то и я не должна. Но ведь…
– Как такое может быть? – спросила я, когда залпом опрокинула свою пиалу, а затем ещё одну, поднесённую Хагалаз, и наконец-то вернула себе дар речи. – Боги ведь бессмертны…
– Скажи, дракон. – Хагалаз обратила взор белых глаз на притихшего Сола. – Ваш род ведь засыпает, когда стареет, так? То жизнь или смерть?
Сол оторвался от своей похлёбки – я неожиданно заметила, что миска всё-таки опустела на треть, – и задумчиво постучал ониксовыми когтями по ложке.
– Ни то и ни другое. Это окаменение. У него нет иных имён, и сравнивать с жизнью или смертью неверно, но… В понимании людей это, пожалуй, больше смерть, чем жизнь.
Хагалаз довольно кивнула и снова повернулась ко мне, стоя к фарфоровому очагу спиной. Искристое свечение, расходящееся от пламени, обрамляло её силуэт, как вторая одежда.
– Есть вещи похуже смерти и получше жизни, принцесса. Боги не умирают в привычном понимании этих слов, но жить всё равно могут перестать. То другие состояния, в коих и измеряется истинная вечность. Людям этого не понять. Потому и зови то, что случилось с Кроличьей Невестой, смертью – не прогадаешь. Ибо плохо всё, очень плохо… Это не из-за моего сейда случилось, нет-нет-нет. Это из-за Старшего Сенджу. Сколько ни учила его, всё равно дракон есть дракон, тьфу! Что, говоришь, напутствовал тебе там птичий мальчик?
– Встретиться с ним на Кристальном пике, – прошептала я, растерянная.
Хагалаз всплеснула руками так, что чуть не перевернула прялку, стоящую под окном. На той висел пятнистый, будто шкура какого-то животного, недотканный плащ. Нити пушистого куделя, тянущиеся вокруг колеса, запутались в спицах, как нити наших с Солом судеб. Хагалаз задела их пальцами, перебрала, и в дымоходе волком завыл пробуждённый ветер.
– Так почему ты всё ещё не там? Чего у меня расселась?
– Я не знаю, где он.
– Так уж и не знаешь?
– Не знаю…
– Где твоя мать с птичьим принцем повстречалась? – спросила Хагалаз вдруг. – Где упала с лошади, а очутилась в сиде? Где, легенды гласят, мир наш истончается, рвётся, образуя дыры, как колодцы? Этого ты тоже не знаешь, а, принцесса?
Правда кольнула изнутри, как и то, что Хагалаз по-прежнему звала меня принцессой, не ведая об участи моего отца, а потому вгоняя меня в ностальгию по прошлому и тоску. Хагалаз же взялась за железную булавку и принялась вертеть в руках, поддевая и распутывая нити куделя. Решив не испытывать её терпения, я медленно развернула ту из карт, что изображала Дану, и придавила её края пустыми посудами, чтоб она не свернулась на столе. Хагалаз, не отрываясь от прялки, перегнулась через стол.
– Всё ты знаешь, принцесса, – ощерилась она, оказавшись ко мне так близко, что я невольно вдохнула её горький земляной запах. В груди заныло, будто вместе с ним я вдохнула в себя сейд. – В Надлунный мир тебе нужно, вот куда. Там Кристальный пик.
– А в Надлунный мир можно попасть через Дану, – прошептала я.
– Через Дану, – подтвердила Хагалаз кивком. – Он стоит на границе трёх миров: человеческого, драконьего и божественного. Недаром Дейрдре изначально собиралась обосноваться там, пока её не опередили. Выходов из сида во всём Круге полным-полно, а вот вход лишь один. Открывается во время Эсбатов. Некоторые случайно его находят, о чём потом жалеют до скончания дней, а уж если специально искать… Ума здесь большого не нужно – только упрямство.
«Нера, моя прекрасная Нера… Она сильно изменилась после того, как мы нанесли визит ярлу Дану во время летнего Эсбата».
Ещё показывая Тесее карту Круга, я вспоминала, сколь разные сказки любили дети из разных туатов. Так, в Керидвене народную любовь заслужила сказка о посохе Вечных Зим, который якобы до сих пор лежит где-то в пещерах, поломанный, и ждёт, когда его отыщут да починят. В Немайне же часто рассказывали о дочери Медвежьего Стража, воительнице и матери всех берсерков, а в Дейрдре – о любви одинокой полукровки, помолвленной с духом ветра, и о принцессе, которую сторожит свирепый дракон. А вот в Дану всегда обожали сказки про колодец, ведущий в Надлунный мир, упав в который можно было нахвататься как несчастий, так и несметных богатств.
Но сказки есть сказки. Пускай моя мама тоже повстречала Совиного Принца именно в Дану, этого было недостаточно, чтобы снова бросать свой дом и нестись туда сломя голову. Потому я и продолжала ждать донесений разведчиков, просматривать другие карты и отчаянно молилась, чтобы та моя догадка оказалась ошибочной. Чтобы мне не пришлось снова отправляться на другой конец света и чем-то жертвовать – возможно, на этот раз безопасностью своих владений. Ведь даже Великая королева Дейрдре никогда не покидала туата, пока не явила на свет того, кто мог его унаследовать и защитить… Как же тогда посмею покинуть его я, вдобавок ещё и в разгар войны?
– А это, что ли, не война?! – фыркнула Хагалаз. Я даже не заметила, как озвучила все свои мысли, на что она нещадно ткнула в меня булавкой, будто хотела пронзить насквозь. – Раз говоришь, что и мать твоя попала в сид через Дану, значит, я права. Вход один, запомни!
– Но ты сказала, он открыт только в период Эсбата, я верно поняла? – уточнила я, уткнувшись в карту. Территория Дану занимала весь пергамент от края до края на ней, но я и так прекрасно помнила, сколь долог и сложен путь до него от Дейрдре – буквально через весь континент. – Летний Эсбат уже идёт. У нас всего восемь дней в запасе, и то если мы выдвинемся уже завтрашним утром. Нам не успеть.
– Успеем, – встрял Солярис, оторвавшись от своей миски. В глазах его, золотых, как тесьма на моих родовых гобеленах, плескалась уверенность, но сколь бы заразной она ни была, я не могла ей поддаться. Ведь то, что заявлял Сол, противоречило здравому смыслу. – Если будем лететь без ночлега, то прибудем в Луг как раз к седьмому дню. Дайре ведь местный, к тому же ещё и ярл. Если согласится подсобить, мы вход в сид быстро найдём.