ла и оттолкнулась от колонны, чтобы оказаться ближе. Быть может, потому что я знала, что это всего лишь видение, управляемое сейдом Хагалаз, и что на моём мизинце по-прежнему пульсирует синяя нить, прочная, как сталь. А, быть может, всё дело было в том, что напротив стояла часть меня самой… Разве не глупо бояться своего отражения в водной глади озера, пусть и подёрнутого рябью?
– Что происходит? – прошептал Солярис. – Почему ты здесь? Я ещё никогда не видел тебя так ясно, даже когда проникал в твои сны, чтобы послушать и побыть рядом. В этот раз ты пришла ко мне сама? Сама пробудила нашу связь? Ах, значит, он правду говорил… Ты тоже без меня не можешь.
Тёплая улыбка, адресованная мне, и впрямь принадлежала Солу, но вот улыбался ею вовсе не он. Волосы, белоснежные и перламутровые, как жемчуг, были уложены строго на прямой пробор, приоткрывали выбритые виски и едва доставали до мочек ушей. Даже серьга с изумрудным шариком в левом ухе была точь-в-точь как у него. На коже тоже не было изъянов, за исключением широкого бледно-розового шрама, опоясывающего шею, – след от ошейника, который я сняла собственноручно и который поклялась никогда не надевать вновь. То, что притворялось прямо сейчас Солом, повторило даже это. Его голос, его мускусно-пламенный запах и его бордовое одеяние из талиесинского льна. Безукоризненная подделка.
Оно повторило абсолютно всё, кроме глаз – те были не золотыми, а багряно-красными, как листья в Рубиновом лесу, где я находилась на самом деле.
– Не смей, – сказала я.
Красный туман склонил голову набок.
– Что не сметь?
– Носить его лицо. – Ладонь царапнули кольца, когда я сжала кулаки. – Ты не Солярис. Ты не мой ширен.
– Знаю. Но ты ведь любишь, как он выглядит. Я подумал, что так тебе будет комфортнее, когда ты…
– Не смей выдавать себя за тех, кем не являешься! Я знаю, кто ты и что такое на самом деле.
– Как ты тогда хочешь, чтобы я выглядел? – спросил Красный туман. – Какой облик мне принять? Только скажи, и я изменю его.
Я покачала головой, растерянная. Враги и прежде пытались подхалимничать, раболепствовали, дабы войти ко мне в доверие, но ещё никогда так искренне не угождали. От этого мурашки стекали по затылку – до чего же жутко и противно! С Сенджу в этом плане было гораздо проще. Он всегда придерживался плана, двигался к цели размеренно, шаг за шагом, и никогда не изменял себе. Красный туман же являлся порождением хаоса, потому и сам действовал хаотично. Его желания – всего лишь инстинкты, а неутолимый голод – последствия природы. Как победить то, что совсем не понимаешь, но что так отчаянно стремится понять тебя?
– Я хочу увидеть твой истинный лик, – ответила я, решив начать с малого. – Покажи мне.
Красный туман поджал губы. Лицо его, точь-в-точь как у Соляриса, застыло, и он уткнулся куда-то вниз, будто мои слова задели или расстроили его.
– У меня нет своего лика, – ответил Красный туман приглушённо. – Совсем-совсем нет.
Я кашлянула, повела плечом и встряхнулась, отгоняя странные чувства, что он во мне вызывал. То была жалость? Или всего лишь раздражение от этой его детской непосредственности, которая тем не менее совершенно не мешала ему убивать?
– Мне всё равно. Я не стану говорить с тобой, не стану смотреть на тебя и не стану слушать, пока ты не перестанешь выглядеть как Солярис! Прими другое обличье; такое, которого нет ни у кого из ныне живущих. Прими тот вид, которым хочешь обладать ты сам, по собственной воле. Создай его и носи всегда, один и тот же. Или… Или я уйду и больше никогда не появлюсь.
Точно так же, как мне прежде не приходилось сталкиваться с угодливостью врага, мне не приходилось и шантажировать его. Вторгаться в чужую обитель подобно воришке и угрожать тем, что я ничего не стану воровать, – вот на что это было похоже. Так нелепо, что я едва не засмеялась, но Красный туман воспринял мои слова всерьёз. Посмотрел на меня с таким исступлённым видом, будто я приставила нож к его груди, и отвернулся, чтобы, повернувшись обратно, выглядеть совсем иначе.
Это заняло у него столько же времени, сколько у меня, пожалуй, занимает заплетание кос. Я несколько минут переступала с ноги на ногу в замешательстве, пока не поняла: должно быть, он ещё никогда не принимал самостоятельных решений, оттого и мнётся так долго. Раздумывает. Создаёт. То, что всегда отбирало чужое, попросту этого не умело. Потому училось на ходу.
– Так? – спросил он уже другим, более мягким и высоким голосом, подняв на меня алые глаза, которые не мог изменить, как и собственную суть. – Теперь я тебе нравлюсь?
У меня свело скулы от застрявшего в горле «нет». Может, Красный туман уже и не был Солярисом, но всё ещё непростительно походил на него: те же плавные черты лица, но ястребиные скулы и подбородок; тонкие губы, длинные брови с загибом на внутреннем уголке и бледная кожа. Только челюсть стала немного мужественнее – как у Вельгара, а форма глаз превратилась в миндаль. Волосы тоже отросли почти до поясницы и теперь напоминали свежую кровь – красные, как одна из моих кос. Он и себе такую заплёл под левым ухом, а когда я заметила это, заулыбался с непонятной мне дурацкой гордостью, указывая на меня пальцем.
– Как мне называть тебя? – спросила я, сочтя, что вполне могу стерпеть и такой его вид. В конце концов, мне хотелось верить, что мы встречаемся в первый и последний раз. – У тебя есть имя?
– Имя… – Красный туман снова задумался, но в этот раз лишь на секунду. Лицо его просияло, выдавая неуёмную радость, когда он громко воскликнул: – Меня зовут Селенит! Или Селен. Называй, как тебе хочется, Рубин. – Он заломил руки за спину, раскачивался на пятках. – Рубин и Селенит. Руби и Селен. Красиво же звучит. Тебе нравится? Нравится?
«Тебе нравится?»
Красный туман – Селен – повторял это снова и снова, и темнота разносила его вопрос по залу оглушительным эхом. Селенит – те самые пуговицы на рукавах моего платья, о которых он спросил меня, когда мы танцевали под звёздным небом в летний Эсбат. Даже здесь, в своём собственном имени, он жаждал быть связанным со мною. Меня затошнило.
Глупый.
Селенит был глупым. Его интонация, манера говорить, размышлять и даже двигаться, неугомонно покачиваясь туда-сюда на одном месте, казалась мне детской – и она действительно была детской. Он не притворялся, а правда не понимал, сколь сильно я ненавижу его, сколь огромное отвращение питаю. Ребёнок в теле взрослого мужчины, даже выше, чем Солярис, крепкий в плечах и торсе, но совершенно безмозглый. Сколько Селен жил на этом свете, не считая тех времён, когда не имел ни плоти, ни сознания? С тех пор, как я умерла и вернулась? Полгода? Меньше?
Он резко шагнул ко мне, а я шагнула назад, возвращая прежнюю дистанцию между нами. Улыбка его, лучезарная, но острая, как зубцы костяного гребня, – зубы Селен сохранил себе драконьи, а не человеческие, – пугала едва ли не больше, чем все его прошлые деяния.
Но я была здесь не для того, чтобы бояться, и не для того, чтобы и дальше терять время, отведённое мне Хагалаз. Я была здесь, чтобы получить ответы.
– Чего ты хочешь? – спросила я прямо, глядя Селену в глаза. – Зачем губишь землю и труды крестьян? Зачем преследуешь меня? Зачем явился на летний Эсбат?
– Хотел тебя увидеть, – ответил он так, будто это было очевидно, и развёл руками. – А вот губить я ничего не хотел. Оно само. Тебя это расстроило? Обычно земля снова возрождается после того, как я ухожу, но, видимо, не в этот раз…
– Не в этот раз, – подтвердила я серьёзно, не скрывая пренебрежения в голосе, дабы Селен в конце концов заметил моё отношение и перестал так лебезить передо мной, позволив возненавидеть его с лёгким сердцем.
– Ох, прости. Кажется, я знаю, почему так. Не стоило мне есть кроличью девочку.
Горло предательски сжало, и мне пришлось немного помолчать, чтобы проглотить тот ком, который мешал словам вырваться наружу.
– Зачем ты её съел? – прошептала я в конце концов, и во рту растёкся кислый, как уксус, привкус тлена. Хагалаз была права – Кроличья Невеста умерла. Богиню детства, плодородия и добродетели беспощадно убили.
И всё, что сделал её убийца, заговорив о причинах этого мерзкого поступка, – это пожал плечами и виновато улыбнулся.
– Я был голоден.
– И это всё?
– Ну… Ещё она просила, чтобы я ушёл. А я не собирался уходить.
– Я тоже прошу тебя уйти, – выпалила я, и в висках бешено застучала кровь. Вдруг получится в кои-то веки обойтись без жертв и закончить очередную битву, даже не начиная её? Простым разговором, признанием… Возможно ли это? Возможно ли убедить, всего лишь объяснив? – Из-за тебя болезнь расползается по Кругу. Сначала ты похищал живых людей, а теперь плоды их, угрожая заморить голодом весь континент. Если ты можешь уйти и остановить это – уйди, прошу. У тебя есть половина моей души. Считай, я дарю её тебе. Живи, как желаешь жить, но вдали отсюда. За морями полно диких просторов…
– Нет.
Какое бы имя Красный туман себе ни выбрал, он по-прежнему был всего лишь проклятием – бесчувственным и эгоистичным. Волосы его, алые, всколыхнулись и укрыли плечи, будто бы кровь потекла вниз. Прекрасное юношеское лицо, которое он сотворил себе, сделалось пустым и непропорциональным, как у деревенского пугала, набитого соломой. Глаза его тоже остекленели. Смотреть в них, не давая слабину, было сродни смотреть в разинутую волчью пасть.
– Нет, я отказываюсь уходить, – сказал Селен снова. – Я хочу быть там, где ты.
– Зачем тебе я?
– Чтобы быть целым. Чтобы ты была целой. Чтобы мы просто были. Разве ты сама этого не хочешь? Там, на летнем Эсбате, ты поцеловала меня и сказала…
– Всё, что я говорила и делала на летнем Эсбате, предназначалось не тебе. Я думала, что танцую с Солярисом. Никто не смеет касаться меня без моего согласия, кроме него, – отрезала я, убив в зародыше всякую жалость к нему. Нет, нельзя жалеть. Нельзя быть доброй к тому, кто добр лишь к тебе, но ни к кому больше. – Ты ведь знаешь, кто я, Селенит? Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре, королева и Хозяйка Круга, дочь Оникса Завоевателя от крови сидов. Пусть мы делим одну душу на двоих, но это вовсе не означает, что ты имеешь на меня какое-либо право.