ной мною из походного мешка, как он провалился в сон, всё-таки перебросив одну руку мне через талию и приобняв в знак примирения.
Под тихое гудение флейты засыпать оказалось куда приятнее, чем под храп Кочевника, которого не вынесла даже Тесея: поворочавшись с боку на бок подле брата, она в конце концов встала и перебралась поближе ко мне. Я обняла её тоже, поглаживая по спине, пока мы обе не заснули. В таких тисках, заботливых и тёплых, сон обещал быть самым сладким на свете. Но Хагалаз предупреждала меня не зря: как нить, повязанная вокруг моего мизинца, принесла мне защиту, так она принесла и ночной непокой.
– Прости меня. Прости меня! Молю тебя, госпожа. Я хотел узреть твою улыбку, а не гнев и слёзы. Хотел, чтобы ты смотрела на меня так же, как смотришь на Соляриса. Ну же, поговори со мной. Где ты сейчас? Почему я больше не вижу то, что видишь ты? Почему не даёшь мне прикоснуться к твоим чувствам и мыслям? Где ты сейчас? Дай мне прийти к тебе, дай мне извиниться и искупить свою вину… Дай мне шанс, Рубин!
Селен ничуть не изменился с того самого дня в хижине Хагалаз – ни повадками зверя, одержимого своей добычей, ни благолепной внешностью. Похоже, он внял моим мольбам и остановился на одном обличье. Миловидное лицо с продолговатыми чертами было обманчиво красивым. Та самая «глупая красота», как часто отзывалась о самой себе Маттиола, шутя, что людей с подобными ликами никогда не воспринимают всерьёз, чем они и пользуются. Бессовестно лгут, обкрадывают или даже убивают, но никогда не попадают под подозрение. Селен, будь он чуточку умнее, легко мог бы пользоваться тем же самым.
– Где ты? – вопрошал Селен снова и снова, глядя на меня всё теми же миндалевидными глазами, невинное выражение которых отравлял лишь кроваво-красный цвет. – Я не могу тебя найти… Почему ты прячешься? Почему?
Прячусь? Выходит, сейд Хагалаз действует. Мои чувства и мысли снова лишь мои. В реальном мире Селен найти меня не может, поэтому теперь докучает лишь во снах.
– Мы были бы так счастливы вместе… Неужели всё испортил один цветок, чьи лепестки я раскрыл навстречу дневному свету?
– Она никакой не цветок! Её лишь зовут Маттиола. Поди прочь из моей головы, – не выдержала я, выставляя перед собой руку с повязанной синей нитью, как щит. Она засветилась во сне, точно как те светлячки над болотами, и крепко сжалась вокруг моего мизинца. – Поди прочь и никогда больше не мозоль мне глаза! Иначе худо тебе будет. Ибо когда я встречу тебя, когда увижу ту плоть, что ты обрёл, я убью тебя без промедлений. Я тебя уничтожу, Селенит, за то, что ты сделал с моей молочной сестрой и Столицей. Я от тебя и следа в этом мире не оставлю!
Мой глас – волчий рык, мои слова – волчьи клыки. Во сне не было видно ничего, кроме той самой пещеры с шумом морского прибоя и витыми колоннами, где Селен ждал меня в первый раз, но где-то вдалеке я действительно слышала волков. Это выла сплетённая из их шерсти нить. Выла так страшно и пронзительно, что Селен даже во сне не мог подступиться ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки.
Попятившись назад, в арку между колонами, где колыхалась тьма, его колыбель, Селен улыбнулся мне.
– Твои волосы, – сказал он и погладил свою красную косу под ухом – точь-в-точь такую же, какая лежала на плече у меня. – Знаешь, почему они такие? С той секунды, как ты родилась, ты была предначертана мне. Один красный волосок на твоей голове тогда никто не заметил, но теперь все вокруг знают, чья ты. Ты моя уже наполовину. Я заберу тебя себе по кусочкам и буду любить до скончания веков.
Утром, проснувшись, я первым делом проверила свои волосы. Выхватила зеркальце у Сильтана, прихорашивающегося перед полётом, и принялась перебирать расплетённые за ночь косы пальцами, отделяя красные пряди от медовых. Когда я насчитала ровно столько же красных локонов, сколько их было раньше, у меня вырвался такой громкий стон облегчения, что все остальные резко обернулись. Похоже, это может стать моей новой утренней традицией. Неужели теперь я буду видеть Селена каждую ночь?..
– Что, тоже не выспалась? – спросила я у Тесеи, когда мы складывали вещи.
Она кивнула, сонно потирая кулаком глаза, пока Кочевник затаптывал костёр.
– В-воют громко, – ответила Тесея.
– Кто воет?
– Волки.
– В окрестностях Гриндилоу не водятся волки, Тесея, – сказал Кочевник, отсыпая ей в ладошку жменю колотых орехов, украденных из беличьего дупла. – Здесь же сплошь болота. Откуда им взяться?
– Он прав, – согласилась Мелихор, тоже собирая пожитки в узелок. – Кроме храпа твоего братца, я ничего более и не слышала.
– Эй, я не храплю вообще-то!
– Ещё как храпишь!
– А вот и нет!
– А вот и да!
Я промолчала. Только покосилась краем глаза на полусонную Тесею, которая снова уткнулась в свою пряжу, перебирая пальцами нити игрушечного волчонка, висящего у неё на пояске. Интересно, она слышала тот же вой, что и я в своём сне? Неужто у Кочевника и впрямь растёт будущая вёльва?
Завтрак из перловой каши и пшеничных лепёшек несколько отвлёк меня от насущных проблем. Запивая их медовухой из бурдюка Кочевника, без которой после таких сновидений было просто не обойтись, я в очередной раз наблюдала за препирательствами драконьего семейства и хихикала над ними вместе с Тесеей. Позже, завидев, как неуклюже я приглаживаю у ручья волосы и пытаюсь закрепить их сапфировыми заколками, чтобы они продержались хотя бы полдня лёта, Тесея помогла мне, забравшись на пень, как на лесенку. Её маленькие худые ручки и впрямь отличались недюжинной ловкостью: так же прытко, как управлялась с пряжей, всего за пару минут она заплела мне две добротных косы и вдобавок успела помочь переодеться к тому моменту, как Сильтан объявил о скором отправлении.
– Ты только полегче там, ящер, не выделывайся! А то у меня сестра ещё совсем мелкая. Понял? – ворчал Кочевник, подсаживая Тесею на спину Сильтану, когда тот принял свой первородный облик. Вот только та, кажется, вовсе не нуждалась в поблажках.
Когда Сильтан оттолкнулся от земли и взмыл в небо вместе со всеми нами, Тесея даже не пискнула. Только смеялась, бесстрашно разглядывая зелёные просторы. Кочевник небось с дюжину раз пожалел о том, что сел позади неё: от ветра чёрные косички развевались, словно знамёна, и постоянно хлестали его по раскрашенному лицу. Мелихор пришлось забраться на спину Сильтана самой последней и сидеть практически у него на хвосте. Она прислонялась к спине Кочевника своей, предпочитая сидеть задом наперёд, и иногда посмеивалась на пару с Тесеей, ведь, будучи драконом, впервые летала на другом драконе. Как и Солярис.
«Ну что теперь ты скажешь, брат? Кто самый быстрый из сородичей? Ни людские боги, ни сам ветер не угонятся за мной!»
Как бы Солярису, сидящему с кислой миной меж золотых гребней у Сильтана на шее, ни хотелось этого признавать, но тот хвастал скоростью неспроста. Уже к полудню, вылетев с окраин Гриндилоу, мы достигли границ Дейрдре, а к вечеру пересекли их и оказались в туате Медб.
Раньше, перед полётами с Солом, я всегда втирала в щёки и губы медовый бальзам и масло ветивера, дабы те не обветрились и не превратились в шлифовальную шкурку. Но обмажься я хоть китовым жиром, в этот раз ничего бы не спасло моё лицо: уже через полчаса на Сильтане губы у меня закровоточили, покрывшись сухой коркой. Его скорость превышала темп Соляриса раза в два, и я не слышала ничего, кроме свиста, сколь бы громко Сол ни кричал мне в ухо. Золотые крылья Сильтана буквально стучали друг о друга, двигались как кузнечный молот – ритмично и беспрерывно. Хоть он был значительно крупнее Мелихор и вдобавок нёс на себе вес сразу пяти человек, ничего не помешало ему сдержать обещание и наверстать упущенные за ночлег часы. Нашей платой за то стало бахвальство, какое всем пришлось выслушивать от Сильтана на привале, разбитом подле Коннахта – торговой столицы Круга.
Там каждая улица сияла, точно диадема древних королей, и золотого цвета было такое изобилие, что Медб по праву мог отобрать у Фергуса их герб. Возвышаясь на ховах[40], Коннахт тем самым стоял на человеческих костях, кои захоронили здесь сами боги. По преданиям, то кости берсерков, первых людей, восставших против Дикого. Память об их отваге и смелости жила в высоких насыпях, усеянных четырьмя видами цветов как венцами четырёх божеств: вербеной, каллами, розами и лавандой. Но ни они, ни мертвецы в их корнях не мешали Коннахту процветать. Даже более того, поговаривали, будто город этот под защитой Медвежьего Стража и останков его названых детей. Потому торговцы с богатеями и слетались сюда как мухи на мёд – где может быть безопаснее, чем под приглядом берсерков?
В летний Эсбат все города без исключения наводнялись пёстрыми шатрами, а Коннахт и подавно. Именно отсюда по Кругу расходились все товары, какие только изготавливали на континенте, потому рынок занимал бóльшую его часть. Высокие острые башни царапали небо, а низкорослые дома из мрамора с круглыми крышами дымили, как и их жители, высиживая на порогах с курительными трубками и жевательным табаком. На каждом углу подавалось местное традиционное блюдо – пулярка[41], начинённая рыбой и луком, и всюду на людей смотрели мозаики и петроглифы, вырубленные в оградительных стенах.
Хоть мы и не ступали в сам город, а лишь пролетали над ним сверху, Кочевник весь обчихался от ядрёных специй, витающих в воздухе. Но позднее, во время следующего ночлега, мне снова приснился Селен, и его крайне заинтересовал тот запах кориандра, что после Коннахта затаился в моих волосах.
– Люди Медб используют это растение в пищу? Оно делает её вкуснее, да? Я вот вкуса совсем не чувствую, да и запахов тоже. Так интересно, как пахнешь ты… А как пахну я? Можешь описать? Какие запахи твои любимые? – Он сыпал глупыми вопросами без остановки, и его не останавливало даже то, что я не ответила ни на один из них, да и вообще всё время делала вид, будто меня здесь нет. – А какой у тебя любимый цвет? А животное? Тебе нравится закат или восход? Поговори со мной, Рубин. Я так скучаю по тебе, по твоим мыслям, по тому, что видят твои глазам и что слышат твои уши…